— Почту взял, Педро?
— Si, seсor, — ответил юноша, который сегодня превратился в ассистента, и вскочил через низкий борт кузова в машину.
— Могут ли больные отсылать письма, доктор?
— Конечно. Вся корреспонденция собирается у них и раз в неделю дезинфицируется в автоклаве, прежде чем мы забираем ее на почту в Сапукай.
В нескольких сотнях метров за зданием управления лагеря Педро выпрыгнул из машины и отпер ворота. Мы въехали в густой лес, тянущийся поясом шириной в километр; это была зона, изолирующая один мир от другого. Дорога петляла из стороны в сторону, спускалась в мягкое русло ручейка, того самого ручейка, в котором мы купались накануне, и снова сворачивала в темную чащу.
— Почему дорога не прямая? Она была бы значительно короче, — рассуждаем мы между собою вслух.
— Мы умышленно выбрали такую, — говорит доктор. — Мы используем щит леса для охраны от насекомых, которые могли бы переносить заразу в здоровую зону. Резкие повороты препятствуют прямому течению воздуха…
Мы молчали и беспокойно озирались вокруг. «Джип» пробирался по извилистому тоннелю из деревьев; за последним поворотом неожиданно открылось широкое пространство, на котором слева стояло несколько новых домов. Рядом с ними группа недостроенных зданий; возле их фундаментов были сложены груды строительного камня и кирпича. Педро снова выскочил из машины, которая тем временем подъезжала к следующим воротам, на другом конце зоны изоляции. Он вытащил из кармана блок больших листов бумаги, оторвал один и взялся им за бревно шлагбаума, чтобы пропустить машину внутрь. Затем шлагбаум снова опустился, и лист белой бумаги упал на землю. Кусок чистой бумаги, отделивший руку здорового человека от куска дерева, которого, возможно, коснулся прокаженный, прислонившись к границе своего мира и с тоской глядя в лес, туда, где живут совсем другие люди.
Кукурузные поля здесь такие же богатые. Деревья здесь цветут теми же цветами, и над ними разносится то же радостное пение птиц. Только люди… Но где же они?
Перед «джипом» появился всадник на лошади. Рослый парень, который уже издалека приветливо махал нам рукой. Он подъехал к самой машине и остановился. «Львиное лицо». То самое «львиное лицо» — visaje de león, как обычно называют здесь явные признаки проказы. Глубокие морщины, распухшие брови и губы, вытянувшиеся ушные раковины, отвислые и беспомощно болтающиеся, как инородное тело.
— Buenos días, doctorcito, — весело произнес парень с «львиным лицом» и взял пачку писем, которую подал емуПедро. — Мы вас ждали еще вчера.
Несколько слов об урожае кукурузы, дружеский кивок, и всадник исчез. Мы подъезжали к новой группе зданий, когда вдали раздался ясный звон двух колоколов. Мы обернулись в сторону часовни, но Риос предварил наш вопрос:
— Это не погребальный зеон! Таким способом посыльный, с которым мы минуту назад говорили, оповещает, что приехал врач. Через час приемная будет полна.
Лепрозорий Санта-Исабель был основан в 1933 году в живописной долине на склоне гор Серрос-Бланкос, среди лесов и полей кукурузы, маниоки и овощей. Не так давно здесь закончили строительство двух одноэтажных современных павильонов с палатами, столовой, прачечной и инфекционным отделением для тяжелобольных, которые не в состоянии сами передвигаться. Недалеко от этих зданий находится скромная часовня, канцелярия и жилище медсестер, которые должны прибыть в лепрозорий. Камень, бетон, стекло, свежепахнущая краска. Вокруг кучки зданий — этого замкнутого мирка — высокая каменная стена с торчащими на ее гребне осколками битого стекла. Другой барьер из колючей проволоки находится в нескольких десятках метров.
Что поражает в лагере для прокаженных, так это полная свобода передвижений и простор. Напрасно искать здесь тесные больничные комнатки, узкие коридоры либо маленькие дворики для прогулок выздоравливающих. Лагерь раскинулся на площади в 25 квадратных километров, у прокаженных здесь есть свои небольшие хозяйства, свои лошади и коровы; они обрабатывают собственные поля, выращивают овощи, картофель, кукурузу, хлеб. Это не только стремление снизить расходы на содержание лагеря — это прежде всего вопрос психологии. Больной, который может свободно двигаться на большом пространстве, сосредоточиваться на работе, забывает, что он болен, и чувствует себя полезным членом человеческого общества.
