— Откажитесь от гонки, — с улыбкой говорит руководитель и единственный представитель филиала автоклуба в Обере, последнем бастионе аргентинского автомобилизма на севере страны. — Край наш очень гористый, на пути много поворотов, дорога плохая. Я бы не советовал вам ехать ночью. Четыре сотни километров вам за день не проехать…
«Татра» стала пробиваться через горы.
В Кампо-Вьере среди нескольких деревянных лачуг и как раз напротив полицейского участка суетится кучка людей с деревянными стремянками, кольями, подпорками и канатами примитивного подъемника. Огромная, длиной метров в двадцать колода, подвешенная на цепях блока, остается в наклонном положении, и люди бегут к нам. Это украинцы. Они радуются, как дети, когда мы заговариваем с ними по-русски.
— А что это такое? — спрашиваем мы, указывая на их строительную площадку.
— Памятник, — кратко поясняют они. — Он простоит века!
— Какой памятник? Люди пожимают плечами.
В одних местах памятники сооружают из мрамора, в других— из бронзы; кое-где на строительство пригоняли тысячи людей, чтобы в течение долгих десятилетий укладывать миллионы тонн камня в бессмысленные пирамиды. В провинции Мисьонес валят одно из миллионов вековых деревьев, обрубают сучья, перетаскивают его на несколько сотен метров и устанавливают в центре поляны, где еще год назад стоял девственный лес. Памятник чему? Лесу? Он простоит века…
— До свидания! — люди машут нам на прощанье и бегут устанавливать памятник.
Совершив один из головокружительных спусков, «татра» с трудом взбирается по крутому склону. И вдруг перед нами оказывается грузовик, стоящий посреди дороги и осевший набок. Шины снятого заднего колеса «жарятся» на солнце. Около машины валяется несколько пустых бутылок и кучка окурков. Под кузовом, закинув ногу на ногу и подложив под голову свитер, лежит на спине креол и листает иллюстрированный журнал с фотографиями голливудских красавиц.
— Вам нужна помощь?
— Нет, — повернув голову, небрежно роняет креол, продолжая лежать под машиной. — У нас сломалась ось. Товарищ еще позавчера пошел за новой. Вероятно, он вернется с ней во вторник.
Осторожно объезжаем грузовик, стараясь не поцарапать своей машины. Креол перевернулся на бок, с интересом следит за нашим маневром, а потом снова принимается рассматривать кинозвезд.
Paciencia! — Терпение!
К чему спешить? Он еще денька два полежит себе под машиной, около него появится несколько пустых бутылок и вырастет кучка окурков.
Может, во вторник, а может, и позже, кто знает?
— Наберите бензину, сколько можете; здесь его достаточно, — настаивает наш земляк Коварж и доливает бак, пока бензин не показывается в горловине. — Здесь у вас последняя возможность, господа; до самого Пуэрто-Игуасу вы больше нигде не достанете ни капли!
— Никакие мы не господа, да и все мы трое молоды еще, чтобы называть друг друга на «вы». Сколько вам лет?
— Двадцать восемь, — скромно признается Пепа Коварж. — Я приехал в Америку в тридцать шестом году, когда окончил промышленную школу в Кромержиже. Мне, собственно, хотелось немного попрактиковаться, ну и посмотреть мир. Я начал с Парагвая, он всегда встречает иностранца с распростертыми объятиями. Да только эти объятия столь «сердечны», что потом из них трудно вырываться, вам это известно, — вздохнул Коварж. — Лишь во время войны табачная компания перевела меня в Аргентину, и теперь я, как агроном, отвечаю здесь за целую табачную плантацию. Хотите посмотреть, как мы тут работаем?
Мы ходили по плантациям, слушая спокойный рассказ специалиста о выведении саженцев табака, о посадке молодых растений и уходе за ними, о заломке цветов и поэтапной уборке, о сложном процессе сушки и классификации табачного листа. Но вот в рассказ Коваржа просочились другие заботы: неуверенность, вызванная резким колебанием цен табака на мировом рынке. А потом вдруг он перешел на личное и заговорил о своих делах, о долгом одиночестве, о тоске по родине, о планах, мечтах и надеждах. Рассказывать, описывать, объяснять можно на многих чужих языках, но выражать вслух свои чувства можно только на родном.
Мы сидели за чашкой кофе у Коваржа, в его лесном доме, в простой бревенчатой избушке. Это были последние минуты перед расставанием, когда мало говорить не хочется, а сказать многое не хватает времени. Тягостное молчание нарушил голос Пепы Коваржа.
— Знаете, я всегда жалел, что покинул родину. Там бы мне никогда не пришлось так надрываться, как здесь, и я бы жил среди своих. Молодость никому не верит, пока сама не обожжется. Но с этим уж кончено, — он провел рукой по лицу. — Еще годик я здесь как-нибудь выдержу, чтобы не ехать домой с пустыми руками. Но ни за что на свете не останусь тут.
Таков Коварж. Один из многих…
