Ну что, пора? Роман охлопал карманы, переложил удостоверение Красного креста в нагрудный карман — чтобы при необходимости вытащить его медленно, двумя пальцами, и сразу задрать руки вверх, — российский паспорт и пачку купюр наоборот, запрятал поглубже, за пояс, под рубашку. Вылез из машины — и, озираясь, зашагал по переулку прочь от шоссе, стараясь держаться поближе к стенам домов. До порта, прикидывал он, можно добраться за полчаса быстрым шагом, и если отряды вооружённой оппозиции ещё не успели занять припортовые кварталы, то есть шанс успеть до отхода баркаса.
— … Уходили мы из Крыма среди дыма и огня… — промурлыкал под нос себе Роман. Эта строка запомнилась Роману по известному советскому ещё фильму. Нет, не так — в фильме её не было, а имелся только душераздирающий эпизод с плывущим за пароходом конём. Роман наткнулся как-то в Интернете на пост, где утверждалось, что создатели фильма вдохновились стихами поэта-эмигранта Николая Туроверова, заинтересовался, проверил — верно, есть такие стихи! А вот с чего они пришли ему в голову именно сейчас — это был вопрос. Хотя… почему бы и нет? Конь, правда, не плывёт в кильватерной струе, корма рыбацкой посудины ниже, чем у французского парохода, и сам он не стреляет с этой кормы в конскую голову, давясь от слёз, чтобы потом и себе пустить пулю в лоб… Зато остальное похоже: забитый людьми пирс, крики, рыдания, стрельба, дымные столбы, поднимающиеся над городскими кварталами. И даже длинные, тоскливые гудки, которыми обмениваются стоящие в гавани суда. Небо над головой, бездонное, пронзительно голубое, в точности, как над Севастополем, куда Роман наведался этим летом, во время отпуска. А ещё — ощущение подступившей беды, от которой только и остаётся драпать, сломя голову.
Конечно, ощущение это не сравнить с тем, что довело до суицида персонажа Высоцкого. В сущности, для Романа происходящее не более, чем эпизод его журналистской карьеры, материал для очередного репортажа — не то, что для перепуганных, измученных людей, толпящихся на тесной палубе. Для них это катастрофа, потеря всего. На миг ему стало стыдно за то, что он в состоянии отстранённо рассуждать и вообще — стоит у фальшборта, наблюдает за агонизирующим городом вместо того, чтобы бежать, помогать, вкалывать кому-то последние ампулы промедола…
Он помотал головой, отгоняя мрачные мысли прочь. Так нельзя — если позволить себе воспринимать беды окружающих так близко к сердцу, то придётся бросать профессию — слетишь с катушек и либо сопьёшься, либо забудешь о журналистской объективности и превратишься в примитивного агитатора.
Вот только строки полузабытого поэта никак не идут из головы — как и неясное ощущение совершённого предательства, после которого и остаётся стреляться…
Баркас обогнул тяжело лежащий на воде сухогруз, с кормы которого свешивался греческий флаг, и пошёл быстрее. Дизелёк под палубой стучал ровно, беженцы постепенно успокоились, уселись на палубу и потащили из сумок пластиковые бутылки с водой и нехитрую снедь. Женщина, по облику, из сирийских арабов, предложила Роману пшеничную лепёшку — он заметил у неё на груди маленький позеленевший крест непривычной формы. Ну да, шкипер говорил, что везёт на Кипр беженцев-христиан, чудом уцелевших после учинённой ИГИЛовцами десять лет назад резни — и вот теперь едва не ставших жертвами курдских боевиков, чьи отряды свирепствуют в окрестностях Алеппо и Хомса. Вот кого всё это подлинная трагедия — а для него так, рабочий эпизод, тема для поста в телеге…
Кстати, о телеге… Роман извлёк из кармана смартфон. Дозвониться не удалось ни по одному из номеров; тогда он набрал СМС-ку главному редактору. В нескольких словах он информировал начальство, что до Тартуса добраться не вышло, а, значит, беспокоить военных смысла нет; что он сумел сесть на судно и, как только доберётся до цивилизации, непременно выйдет на связь.
Смартфон пискнул, поверх текста завертелся бублик. Роман проверил заодно приложение-навигатор — и тут облом, «нет соединения с Интернетом»… Он спрятал смартфон, подумав, что неплохо бы его подзарядить, облокотился на фальшборт и откусил кусок лепёшки. На ближайшие часов десять-двенадцать — или сколько этому корыту ковылять до берегов Кипра? — от него уже ничего не зависело…
