Прибрежные сирийские воды, как и большой, шириной около пятидесяти морских миль пролив между материком и островом Кипр — это в любое время года сущий проходной двор. Чего тут только нет: и рыболовная мелочь, и каботажные посудины, и сухогрузы всех мастей и частные яхты, от мелких, одномачтовых, до огромных, роскошных, стоимостью в десятки миллионов долларов. Кровавая каша, бурлящая на континенте, почти никогда не выплёскивается за береговую черту, так что команды и пассажиры всех этих судов чувствуют себя в безопасности. Тем более, что среди коммерческих и прогулочных посудин нет-нет, да мелькнёт сторожевой катер с полощущимся за кормой турецким флагом, а то и НАТОвский или российский фрегат, спешащий куда-то по своим военно-морским делам.
Но сейчас море было пусто, словно выметено метлой — сиеста у них всех что ли?.. Особого беспокойства это, впрочем не вызывало. Баркас неторопливо полз на север, над рубкой вертелось белое коромысло радара, и даже беженцы, битком забившие палубу, успокоились и задремали укрывшись каким-то тряпьём, среди которого выделялись золотистые полотнища изотермических одеял — несколько запечатанных пакетов с ними раздали людям сразу после погрузки на баркас. Роман собрался перекинуться десятком слов с шкипером (тот изъяснялся с пассажирами и по-арабски, и по-английски), но тут стоящий на полубаке матрос-араб, босой, в подвёрнутых до колен джинсах и замасленной футболке с изображением анимешных персонажей, заорал, указывая вправо по курсу — примерно на час тридцать, как говорят военные и пилоты. Шкипер высунулся из двери рубки и поднял к глазам большой чёрный бинокль. Роман, у которого оптики не было, приложил ладонь козырьком ко лбу и…
Напересечку баркасу шло судно. Поначалу Роман решил, что это яхта — очень большая, стилизованная под старину, с узким, чёрным корпусом, заострённым, так называемым «клиперским» форштевнем, низкой надстройкой, тонкой трубой, выкрашенной в чёрный цвет и двумя высокими, слегка наклоненными к корме мачтами. Из трубы валил дым — и не лёгкий прозрачный дымок, как бывает, когда корабельные дизеля плохо отрегулированы, а густые, чёрные клубы, намекающие на сгорающий в топках уголь.
Это озадачивало куда сильнее, чем облик судна. Что за дикость, как их вообще в порты пускают — в наше-то время повальной борьбы с углеродным следом и прочими зловредными выбросами? До первого экологического патруля, или как они называются в здешних водах… Роман оглянулся на шкипера, ожидая увидеть на его физиономии недоумение — но нет, тот стоял, опираясь на стенку рубки и невозмутимо рассматривал ретро-диво. То ли дело беженцы — эти повскакивали, загомонили и столпились у фальшборта, лопоча что-то и тыкая пальцем в приближающееся судно. Баркас накренился, и шкипер, отвлёкшись от увлекательного зрелища, заорал на пассажиров, отгоняя их от перегруженного борта. Те не обратили на возмущённого судоводителя внимания, и тогда он вытащил из-за пояса большой никелированный револьвер и принялся палить в воздух. Это возымело действие. Воплей, гомона меньше не стало, зато беженцы расползлись по своим местам, и оттуда продолжали рассматривать пароход.
Это именно пароход, осознал Роман, а никакая не яхта, пусть даже и в стиле «ретро». Таких вот парусно-паровых посудин в этих водах было много в конце девятнадцатого века, встречались они даже после Первой Мировой. Большой, с длинным слегка изогнутым корпусом, нещадно пятнающее голубые средиземноморские небеса жирной угольной копотью, пароход, однако, не производил впечатления эксклюзивной, вылизанной до блеска игрушки повёрнутого на старине миллиардера. Когда он приблизился, стали видны неопрятные рыжие полосы на бортах, закопченная труба, мятые кожухи вентиляторов, свисающий из клюза разлапистый адмиралтейский якорь, рыжий от ржавчины с длинным, загнутым на одном конце, штоком, ажурные лесенки вант, решётчатые салинги и парусный рангоут, гики и гафели с примотанными к ним скатками парусов. Имелся и бушприт — длинный, слегка наклоненный, с натянутой под ним сетью — в точности, как на учебных парусниках, вроде «Крузенштерна» или «Товарища». А ещё — стук машины, слышный даже с такого расстояния. Роман представил, как ходят облитые зелёным маслом шатуны, как снуют туда-сюда отполированные до зеркального блеска штоки цилиндров; как вращается в опорных подшипниках дейдвуда гребной вал, как суетятся вокруг голые по пояс, потные, в угольной пыли и пятнах масла, машинисты…
Он помотал головой, отгоняя непрошенное видение. В самом деле, что за вздор — откуда в две тысячи двадцать четвёртом году взялось всё это стимпанковое великолепие, тянущее, между прочим, не на один миллион долларов? Нет, быть того не может… а с другой стороны — не обманывают же его собственные глаза?
