– Но ведь в Петербурге мсье Нижинский брал уроки у итальянца Энрико Чекетти. Чему он вас научил? – нарушила ритм обыкновенных поклонов и реверансов газетного менуэта уже не молодая девушка в шляпе с рыжим пером. Кажется, она из Le Petit Parisien. Прыткая мадемуазель. Дягилев коснулся под столом колена Вацлава, чтобы привести его в чувство. Вацлав выпрямил спину и сказал по-русски:
– Простите, я плохо изъясняюсь на вашем языке… Сергей Павлович может…
– Продолжайте, я понимаю по-русски, – перебила его Николь Деспрэ. Нижинский взглянул на Дягилева и продолжил:
– Чекетти – великий балетмейстер и артист. Мы работали с ним над техническими нюансами танца. Он многому нас научил. Мы даже…
– Да, этот итальянец долгое время работал в Императорских театрах Российской империи и многое перенял из техники Мариуса Петипа, вашего соотечественника, – закончил скользящую по тонкому льду речь Вацлава Дягилев. Поклон и снова реверанс. А теперь смена партнера. Дягилев поднял бровь и с улыбкой посмотрел на толстого журналиста из L’Illustration, как бы приглашая его задать следующий вопрос. Тот провел рукой по груди, и менуэт продолжился.
– Мадемуазель Карсавина, ваша Жар-птица буквально обожгла всю публику своим танцем. Как вам удается создавать такие разные, но каждый раз настолько убедительные образы?
– Я работаю. Мы все очень много работаем. А еще мне, наверное, помогают мои большие глаза. Я внимательно смотрю и выполняю все движения балетмейстера, я вижу краски Льва Бакста и следую замечаниям Сергея Павловича.
Хорошая девочка. Официанты принесли вторые блюда, и Дягилев отрезал себе первый кусок сочной баранины.
– А как вы относитесь к тому, что Нижинский вас затмевает на сцене? Не хочется ли вам танцевать без него, как это делает Анна Павлова?
Снова эта ворона в павлиньих перьях из Le Petit Parisien! Хорошо, что Карсавина знает свое место.
– Мы иногда спорим с Вацлавом на репетициях, но всегда с уважением относимся к работе друг друга. У него большой талант, но на сцене мы сверкаем, как две звезды. Этот свет только преумножает славу русской балетной труппы, вы не находите?
Дягилев с чувством разжевывал баранину, одобрительно кивая. Снова реверанс. Снова смена партнеров.
– Серж, а какие отношения связывают вас с Нижинским? – спросил усач из Comoedia. Ритм газетного менуэта учащался. Вацлав замер и в ожидании посмотрел на Дягилева.
– Самые профессиональные. Вацлав – талантливый танцовщик моей антрепризы. – Уж кто-кто, а журналист из Comoedia уже третий год знает, какие отношения связывали Дягилева с Вацлавом. – Нас связывают самые доверительные отношения. И я очень рад, что, несмотря на мой возраст, Вацлав до сих пор иногда в своем творчестве в спектаклях продолжает прислушиваться к моему мнению.
Челюсти Дягилева мерно разжевывали следующий кусок баранины.
– Ваш балет называют развратным. А как бы вы назвали свой балет? – газетчик из L’Illustration обратился к Нижинскому. Дягилев взял белоснежную салфетку и вытер ею губы.
– Я не думал о разврате, когда сочинял этот балет. Я думал о любви, – ответил Вацлав. Знающая русский журналистка быстро перевела его ответ. Дягилев налил себе и Вацлаву вина. Нижинский не пьет вино, но менуэт следовало дотанцевать достойно.
– Мсье Нижинский, трудно ли вам парить в воздухе во время прыжка? – громким голосом спросил усач из Le petit journal.
– Нет, – Вацлав опустил глаза, но потом посмотрел на потолок и сказал: – Нет, совсем не трудно. Нужно только подняться в воздух и немного там задержаться.
Толстяк зааплодировал мальчику, но Вацлав посмотрел на него, словно на экзотическую обезьяну.
– Вы будете сегодня танцевать? Вы не боитесь? – снова встряла журналистка из Le Petit Parisien.
Нижинский отложил и без того пустую вилку и посмотрел напротив себя в зеркало.
– Я…
– Об отмене спектакля не может быть и речи, – быстро ответил за своего протеже Дягилев. – Артисты моей труппы не боятся, они испытывают трепет перед выходом на сцену.
Газетчики снова заулыбались. Тем временем Поль принес десерт: вишню и цитрусовое мороженое. Журналист из газеты La Croix первым умял сладкое и спросил у Нижинского по-польски:
– Вацлав, вы верите в Бога? Ходите ли вы в церковь?
Дягилев снова коснулся под столом колена Нижинского.
– Я верю в Бога, – ответил Вацлав по-русски. Дягилев вскинул брови и с облегчением предложил всем еще вина. Кажется, менуэт сегодня удался. Однако в этот момент мальчик добавил: – Но я всегда считал Слово Божье скучным предметом и не люблю молиться.
– Вы не любите молиться? Мсье Нижинский, вы поляк и родились в Киеве. Почему вы отвечаете мне по-русски? Что вам ближе: родина или Россия? – у журналиста, как у филина, почуявшего мышь, сверкнули глаза. Он продолжал говорить по-польски. Дягилев выронил монокль.
Но Вацлав подвинул свой десерт к Карсавиной и сказал:
