Для начала она задумала на свои средства поставить в Петербурге трагедию Софокла «Антигона» и сыграть в ней главную роль. В исполнении этой дерзкой идеи ей помог случай, который назвался Леон Бакст, в просторечии – Лейб-Хаим Розенберг. Брата по крови Ида впечатлила так, что он согласился оформить «Антигону». Для никому не известной артистки участие в постановке известного художника – уже само по себе успех. Премьера прошла незамеченной, но пыл Иды не могло охладить ничто.
Новая идея называлась «Саломея».
Премьера была намечена на ноябрь тысяча девятьсот восьмого года, однако дирекция императорских театров вовремя спохватилась, и спектакль запретили цензурой как безнравственный. Несмотря на это, через месяц Рубинштейн все же вышла на сцену: на вечере художественных танцев в Большом зале Петербургской консерватории исполнила знаменитый танец семи покрывал, разворачивая в процессе одно за другим тяжелые парчовые покрывала. В итоге на ней остались лишь крупные, в несколько рядов, бусы.
Разумеется, публика неистовствовала. Наутро столичные обыватели прочли в газете «Речь»: «На бурные вызовы публики половина танца была повторена… сколько пленительной страсти… эта истома страсти, выливающаяся в тягучее движение тела…»
Стоит ли удивляться, что Ида моментально стала популярной.
В девятьсот девятом Рубинштейн участвовала в первых «Русских сезонах» Сергея Дягилева во Франции, исполняя партию Клеопатры. Такого успеха не ожидал никто: имя таинственной Иды было на устах всего Парижа. Клеопатра в ее исполнении стала, как рассказывал потом Бакст, «настоящей чаровницей, гибель с собой несущей». Для уха Егера это звучало претенциозно и даже потешно, но Леон имел потрясенный вид, и Кама ему поверил.
В тринадцатом она пригласила его на премьеру спектакля «Пизанелла, или Душистая смерть», поставленного Мейерхольдом по пьесе любовника Иды Габриеле д’Аннунцио. Разумеется, роль куртизанки Пизанеллы играла она. Постановка поражала публику безумной роскошью, Ида – неимоверно бесстыдными позами и одеяниями, но Кама запомнил лишь слабый голос, плохую дикцию и истеричную декламацию артистки. Бакст, оформлявший спектакль, был возмущен, что русские критики назвали пьесу «постановочным развратом» и увидели в ней разложение театра.
Ида, которую те же критики назвали «ядовитой кляксой дилетантского кривляния», восприняла все по-своему.
– Эти забитые бытом импотенты запомнят меня на всю жизнь! – с пафосом произнесла она.
И оказалась права.
Она настолько была уверена в своей красоте, что в нее, в конце концов, поверили и другие. Егер порой думал, что и он – в числе прочих.
Плоская грудь, большой рот, острый нос, костлявая фигура? Ерунда! Просто ее красота иная. Инопланетная. Изумляющая. Это все остальные уроды, а Ида – красавица безусловная!
В Россию Ида больше не вернулась. Купила особняк в Париже, оформил его – и роскошно! – преданный Леон. Впрочем, он был отнюдь не единственным поклонником русской дивы. Чтобы написать ее портрет, художники выстраивались в очередь! Самый знаменитый принадлежал Валентину Серову. Ида рассказывала ему: когда в девятьсот одиннадцатом Серов выставил картину, разразился скандал. Дело было вовсе не в том, что модель полностью обнажена (Пустяки какие! Я разделась моментально!) – портрет с искаженными линиями фигуры публика сочла уродливым (Идиоты! Он создал египетскую фреску!) и предала художника анафеме.
Разумеется, сама модель была в восторге.
Кама вспомнил, как впервые попал к ней на виллу. О! Это было шоу, поставленное, как он понял после, специально для него.
Началось оно сразу за забором, отделявшим особняк от шумной улицы. В саду, утопающем в экзотических растениях, гуляли павлины, пели райские птицы и бегал леопард, привезенный чаровницей из Африки.
Про леопарда Кама знал, поэтому на всякий случай держал на изготовке пистолет, решив: в случае чего церемониться со зверюгой не станет. Не удирать же от него в самом деле!
Дальше – больше. Слуга в чалме и с серьгой в ухе провел его в будуар хозяйки.
В центре комнаты стояла огромная тахта, а на ней под оранжевым абажуром среди наваленных подушек разной величины и расцветки в восточном одеянии, основную часть которого составляли прозрачные шаровары, и почему-то в синем парике возлежала Ида Рубинштейн. Позже она объяснила, что парик был частью ее костюма Клеопатры.
– Почему синий? – наивно поинтересовался он.
– Ах, откуда мне знать! – махнула рукой Ида и скривила накрашенные черной помадой губы. – Леон так захотел!
Тогда Ида осталась недовольна произведенным ею впечатлением. Она рассчитывала, что наряд он сочтет сексуальным, а ее саму – неотразимой. Егер увидел лишь очень неуверенную в себе женщину, изо всех сил старающуюся выглядеть безжалостной охотницей на мужские сердца.
Именно тогда он понял, что из Иды получится отличный агент.
