Ночь была лунной, и Кама, выжидавший, когда можно будет начать работу, не скучал. Рисунок созвездий всегда вызывал в нем священный трепет и рождал мысли о величии вселенной.
На этот раз, правда, в мысли о глобальном вмешались те, которые он обычно гнал от себя, когда работал. Эти мысли всегда были связаны с Анной и только с Анной. Разумеется, выбить себя из колеи он им не позволял, но дыхание иногда все же сбивалось. А это было плохо.
Вот и сейчас, глядя на звездное небо, в созвездии Лебедя между Денебом и Альбирео он умудрился увидеть ее лицо с завитушкой волос у виска.
Это было настолько глупо, что Кама чертыхнулся про себя.
Нашел время!
Наконец он счел, что пора.
Его дальнейшие действия были стремительными и продуманными вплоть до того, как он оказался перед сейфом в кабинете Паскевича.
С этого момента следовало действовать иначе.
Вскрытие сейфа не терпит суеты.
Выравнивая дыхание, Кама сосчитал до пяти и принялся за дело.
Отворяя тяжелую дверцу, он не переставал прислушиваться к звукам, доносящимся из коридора. Оценить степень безопасности немного мешал храп одного из охранников, сидевшего справа от кабинета, и Кама решил, что уходить будет именно в эту сторону: храп заглушит любые звуки.
То, за чем он охотился, лежало на верхней полке. Раскрыв папку, Кама проверил содержимое. Все так. Чертежи и документация. На нижней полке стояла шкатулка. Открыв, Кама полюбовался чудесным гарнитуром из изумрудов и бриллиантов и хотел уже закрыть ее, как вдруг заметил выглядывающие из-под бархата, которым было выстлано дно, фотографии.
Осторожно достав снимки, он вгляделся в то, что на них изображено, и обрадовался нежданной добыче.
Когда Паскевич начнет метать икру в поисках пропавших документов, эти фотографии станут залогом того, что поиски он направит вовсе не в ту сторону, в какую следовало.
Свою добычу Кама спрятал под одежду.
Чем ближе к телу, тем целей.
Уже у самой двери он на несколько минут застыл, сверяя свои ощущения с тем, что предполагалось увидеть снаружи, и выскользнул из кабинета. Все было именно так, как он предполагал.
Отличное все-таки пиво варит Falken.
Через два дня, заехав по пути в Страсбург и Нанси, он вернулся в Париж, где его уже ждал Яков и еще один верный друг – Джокер. Хотя, пес, кажется, ждал встречи гораздо меньше.
Причина выяснилась довольно скоро. Озабоченный Яков сообщил имя – Шарлотта.
– Она хотя бы басендж? – поинтересовался Кама.
– Шпиц, – коротко ответил Яков.
– Ну это уж… – растерялся Егер. – Я понимаю, доберман. Или, на худой конец, бульдог. Но шпиц! Еще левретку бы подцепил. Ты убеждать пробовал?
– Хамит.
– На хлеб и воду Казанову.
У Якова сразу сделалось скучное лицо.
– Ладно, – сказал Кама. – Поговорю с ним.
Меры воспитательного воздействия дали неожиданный результат: Джокер пропал на целых два дня. Явился тощий до невозможности, но с независимым видом. Зашел и, ни на кого не глядя, потрусил к кормушке, в которой его ждал непонятно как попавший туда – кое-кто проявил непозволительную слабость – свежий антрекот. Поел и как ни в чем не бывало растянулся на солнышке у окна.
– Мерзавец, – произнес Кама, не отрываясь от бумаг.
Разумеется, это замечание Джокер проигнорировал, но с тех пор не бунтовал. Шарлотта была забыта. На время или навсегда – по обстоятельствам.
На следующий день с вокзала Восточный в Берлин, а далее через Польшу в Москву отправился поезд, который еще через три дня доставил добытые им данные человеку, однажды отправившему Егера в Париж.
Именно тогда, когда Кама больше всего на свете хотел остаться в России.
Яков, который никогда не задавал вопросов, если можно было не спрашивать, на этот раз изменил себе.
– Куда? – услышал Кама, доставая портплед, и удивленно поднял брови.
Яков пожал плечами и показал пустую миску.
– Неужели Шарлотта? – ахнул Кама.
– Ее зовут Зизи.
– Варианты?
– За день управится. Она – пудель.
– Тогда задержимся. Но только на сутки. В Монако выезжаем в четверг. Тебе понравится.
– Мне не понравится.
Кама не ответил. Ему сейчас тоже больше нравился Петроград, уже два года носивший имя вождя мирового пролетариата.
Холодный, неприветливый, насквозь продуваемый ветрами. Даже приближающийся июль не принесет туда ни настоящего тепла, ни такого привычного для Европы ленивого летнего спокойствия. Жара, едва наступив, внезапно и скоропостижно сменится холодным дождем, а ветра с Финского залива будут мешать наслаждаться даже короткими вспышками зноя. Непонятный, нелюбимый, уже трижды сменивший свое имя и не привыкший ни к одному из них город.
Как же ему хотелось туда.
Пять лет. Он не был там пять лет.
Лакей вошел с поклоном и, незаметно поправив тюрбан на голове, застыл в дверях.
– Что там? – не поднимая головы, спросила Ида.
– Мадам, вас спрашивает господин.
– Он назвался?
– Господин Горовиц.
От неожиданности Ида села на софе.
– Что он сказал? – помедлив, спросила она.
– Он ваш родственник и хочет повидаться.
– Родственник? Забавно. Проси.
Поклонившись так, чтобы проклятый тюрбан снова не съехал на глаза, лакей важно удалился.
