Потом он не раз восхищался ее умением вводить публику в соблазн. Многослойные, ничего не скрывающие балахоны, разрезы в самых неожиданных местах, разноцветные чалмы и тюрбаны, бюстье, надетое вместо блузки, создавали нужный эффект, скрывая то, о чем никто не должен был догадываться.
Под маской эпатажной полубогини-полугетеры Ида могла делать все, что ей заблагорассудится. Никому и в голову не приходило, чем она занимается на самом деле.
Судьба Маргариты Зелле, известной под именем Маты Хари, ее не страшила, ибо Ида считала ту дилетанткой, не умеющей по-настоящему играть. Саму себя, вопреки всеобщему мнению, она воспринимала гениальной актрисой.
Кама, который своими ушами слышал, как однажды Станиславский сказал, что более голой и бездарно голой он не видел, был искренне впечатлен удивительным сочетанием неуверенности и бесконечного самомнения.
– Нарцисс в ней изо всех сил старается убить тургеневскую девушку, – заявил как-то, глядя на нее, идущую по парижскому бульвару с леопардом на золотой цепочке, их общий знакомый – русский эмигрант.
Любовников, по закону жанра, она меняла, как перчатки.
Самые прилипчивые – Габриеле и Ромейн – на несколько лет стали для Егера отдельной проблемой, нередко докучливой.
Габриеле д’Аннунцио – маленький лысый человечек – слыл страшным развратником и был не менее известен, чем Казанова. В списке его любовниц значилось множество громких имен. Чего только стоила история о том, как он разрушил семью русского дворянина, ученого-востоковеда Виктора Голубева, жена которого ушла к страстному итальянцу. Разумеется, русская Наташа любвеобильному д’Аннунцио быстро приелась, и он переключился на лишенную предрассудков американскую художницу Ромейн Брукс.
А в один прекрасный момент на пороге появилась Ида, и у нее вспыхнул роман и с поэтом, и с художницей.
Эти годы были для Камы испытанием. В самой Иде он был уверен, но ревнивый итальянец и не менее буйная американка постоянно путались под ногами.
Сцены ревности Егер пережил от обоих. Иной раз ему казалось – еще чуть, и он устроит обоим Варфоломеевскую ночь с выкидыванием с балкона, но выдержка оказалась сильней и удержала от соблазна повыдергать Габриеле ноги.
В конце концов этот роман пришлось прекратить, против чего не возражала и сама участница эпатажного трио.
Ей быстро приедалось однообразие.
Пока он предавался воспоминаниям, Ида успела выпить достаточно шампанского, чтобы созреть для похода в дамскую комнату.
Проходя мимо его столика, она взмахнула пышным рукавом, на мгновение закрыв его от посетителей, и уронила на блюдце скатанную в шарик записку. Кама накрыл ее салфеткой и незаметно убрал в карман.
Сеанс связи состоялся.
Можно переходить к шерри.
У отца Иды был родной брат – Адольф. Его сын Иосиф окончил Петербургскую консерваторию, слыл прекрасным пианистом, занимался теорией музыки. Фанатично влюбленный в музыку Рихарда Вагнера, Иосиф добился возможности работать у него секретарем-музыковедом. После смерти композитора Иосиф впал в депрессию и через год застрелился. После себя он оставил внебрачного сына, так и не женившись на его матери: не мог решить, кто ему дороже – Вагнер или она. Борис, доводившийся Иде двоюродным племянником, после смерти отца остался в Люцерне, где упокоился родитель.
Швейцария как нельзя лучше подходила для встреч Камы с агентами. Милый городок у подножия горы Пилатус на берегу дивного озера радовал глаз средневековыми строениями и окружавшими его изумрудными лугами Швейцарского плато. Ида там тосковала и постоянно капризничала. Кама же, наоборот, обретал в этой идиллии способность мыслить трезво и находить выход из казалось бы безнадежных ситуаций.
Егер любил маленькие ресторанчики на набережной и, зная, что Ида терпеть не может «деревенский антураж», нарочно назначал встречу в одном из них. Наблюдая, как она, одетая в вычурное платье и с ниткой жемчуга, доходившей до колен, движется к небольшому кафе с видом на городскую ратушу и речку Ройс, выпадающую в этом месте из Фирвальдштетского озера, он испытал поистине садистское удовольствие.
Не все же ему мучиться, в самом деле.
Она присела к нему за столик и, соорудив на лице страдальческую мину, поинтересовалась, готовят ли тут, по крайней мере, приличный кофе.
– И кофе, и профитроли просто великолепны, – ответствовал Кама, подзывая официанта.
– Здесь пахнет квашеной капустой, – поморщилась Ида.
– Не здесь. Неподалеку эльзасский ресторан. Капуста со свининой, я думаю.
Сообразив, что над нею издеваются, Ида скривила ядовито-красные губы, собралась ответить что-нибудь резкое, но передумала. Егера все равно задеть не удастся, только нарвешься на новые саркастические выпады.
Она поиграла жемчужинами колье и, наклонившись над стаканом с холодной водой, одними губами произнесла:
– Паскевич уезжает вечером в пятницу. Вернется в воскресенье ближе к обеду.
– Кто остается в особняке? – также почти беззвучно уточнил Егер.
– Все слуги. Он не отпустил никого. Возможно, хочет вернуться раньше.
– Охрана?
– По периметру парка, на первом этаже двое, на втором – тоже.
– Кабинет?
