— В смысле "единственно верный путь" — путь пронзающего копья, летящей стрелы или рассекающего меча?
Я кивнул.
— Знание… — знание могильного червя! Мир — живой и, значит, все эти пути дают знание лишь о трупе.
— Прозит! Водка выдыхается!
— Если смерть полезна духу, она так же оправданна, — как жизнь, будем.
Я посмотрел в рюмку. И увидел всё снова. Так ярко, словно это произошло вчера…
…сорвался и не заметил как. Только очухался лёжа на прогретой майским солнцем жести. Попробовал шевельнуться и сразу сполз чуточку вниз. Тогда я стал смотреть в небо — кристально-голубое, с редкими завитками облаков. За краем крыши меня ожидала булыжная мостовая. И ни одного шанса остаться в живых после встречи с нею. И от осознания этого факта стало так пронзительно, так пусто в душе. Нет, я не жалел о короткой пролетевшей жизни, не боялся последнего касания. Я видел снующих, как муравьи, людей, проползающие поезда, слышал трепет юной листвы, и ничто меня не взволновало. Я снова взглянул на небо и подумал — Какое чистое… Сегодня хорошая погода. И тут боковым зрением заметил нечто, что повергло меня в трепет. Я медленно повернул голову. На принятие решения ушла треть секунды — я упёрся пятками, зацепился левым рукавом за край тонкой полоски и перевернулся на живот. Схватиться за конёк и взобраться на него — последние штрихи. Потом я долго сидел, прислонившись спиной к печной трубе и слушал симфонию города…
— Гарри, кажется, нашего друга развезло.
— Ноу проблем! Санёк, пошли.
Бакс взял меня под локоть, и мы прошествовали на стоянку.
— Тебе куда?
— В Пурчик…
— О, кей.
Он включил радио. Салон наполнился скрежетом гитар.
— Отличная группа. "Новый свет" называется, жаль распалась. Лидер…
Звуки перемешались, и этот муторный коктейль напрочь затопил полусонные мысли, ум увяз в этой тине по самое не могу. Из тины кое-как выбралась мысля, держащая лозунг: "Если жизнь не так идёт, ляг поспи и всё пройдёт". Потом настала тишина.
Очухался я с ощущением натираемых ушей.
— А?! За что?!
— Приехали.
Я открыл дверцу.
— Спасибо.
— Не за что.
"Мерс" взвизгнул шинами и исчез за углом. Я потёр начинающие гудеть виски и решил сначала проспаться, а потом уже где-нибудь похмелиться.
— А ты кем будешь?
Лёва задумался.
— Я? А этим, э, как его — грызли. Медведь такой.
— И я медведём хочу!
— Так нечестно!
— А я буду белым медведём, вот!
Я выволок из-под кровати громадную кастрюлю с мукой. Через пару минут я уже был белее мельника.
— Ух, ты! Я тоже хочу быть белым медведем, можно?
Я проявил великодушие и даже разрешил ему устроить в кастрюле берлогу.
Появление сестры мы оба встретили дружным рычанием. Она взвизгнула и мгновенно захлопнула дверь. Ещё не стих звук дерева по дереву, как в комнату вбежала мать. А через некоторое время ворвался как гризли Лёвин папа. Дальнейшее было уже не так весело — мне пришлось подметать полы, а Лёву повёли, крепко держа за руку, вниз. Я смотрел ему вслед и сгорал от зависти — мохеровый костюмчик идеально походил на медвежью шубу. За Лёвушкой к тому же оставались настоящие белые следы. Я тихо вздохнул и продолжил работать веником — очень хотелось "Ну, погоди!" посмотреть. Вдруг веник зазвенел. Комната стала расплываться…
Всё проходит. И сновидение тоже. Надо глянуть в соннике — к чему… Правда, сначала его надо приобрести.
Голову нещадно ломило.
— Чёрт, а говорят — от «Абсолюта» поха не бывает!
Я прочесал ближайшую окрестность в поисках кафе или аборигенов. Как назло ничего и никого.
Когда я уже решил возвращаться в редакцию, вдали показался чёткий силуэт — мешковатые штаны, неопределённого цвета куртка, кепка лихо сдвинутая на затылок. Костюм завершали немилосердно скрипящие сапоги. Измученная ожиданием душа рванулась навстречу спасителю.
— Добрый день.
— Для кого как.
— Дико извиняюсь, тут есть бар или кафе, недалеко?
— Что, «буксы» горят?
— Есть немного.
— Я как раз туда.
Организм радостно встрепенулся, не слушая слабых возражений разума и издал утробное довольное рычание. Ноги сами понесли меня следом.
— Что-то голос твой мне знаком, — после недолгого молчания буркнул абориген. — Нигде не встречались?
— Не помню, — сказал я честно. Хотя смутно ощущал, что и его голос мне очень знаком.
— Может, пили где… — протянул работяга.
— Может, — легко согласился я.
— А ты что тут, в гости к кому?
— Да нет — работаю недалеко.
— Во дела! Я тут тоже пашу. На автофирме.
— Ну и как?
— Как в Польше — платят хорошо, но могли и больше. Развивалась система, развивалась и доразвивалась, что развалилась. Пиздец всему!
— Да уж — точно недоразвитая страна.
— Эх, пролетела юность соловьём залётным!
— Да.
Виски по прежнему сжимали тиски.
— Да и лицо знаком… Тебя как зовут?
— Саша.
— А меня Василием. В школе учился, так меня «Говорун» прозвали, вот было времечко златое…
И тут тщедушная мысль растолкала винный туман и ярко вспыхнула, осветив пару десятков юношей и девушек. Выпускной бал.
— Слушай, а ты случайно не знаешь Рыжего, а Грача с Филиппом?
— Когда это было! Они со мной в одном классе учились.
