Подозрения Клэрити оправдались, когда ворвавшиеся в комнату санитары — и когда только мать успела их вызвать? — схватили ее и рывком подняли с пола. Она кричала, вырывалась — а чего еще ждать от ненормальной? Тони говорила что-то об обследовании, специалистах и «хорошем местечке», которая она присмотрела для Клэрити. Так она подлечится и все у них будет как прежде.
Как будто «как прежде» у них с матерью все было хорошо.
— Ничего уже не будет как прежде, — выговорила Клэрити плохо слушающимися губами.
А потом внезапно стало все равно. Она перестала вырываться, позволила санитарам довести ее до машины и усадить внутрь. Равнодушно смотрела на мать, которая шептала какие-то успокаивающие фразы. И думала, думала… Как ее размеренная жизнь могла превратиться в этот хаос? Как она могла до такого дойти?
— Милая, с тобой будет говорить доктор Гесберг. Это очень хороший врач. — Тони Хаттон не любила терять время понапрасну. Как только машина тронулась, она сменила материнский тон на деловой. — Тебе нужно будет ответить на несколько его вопросов, пройти пару тестов. Бояться не стоит.
— Мне не пятнадцать лет, — процедила Клэрити.
Тони театрально вздохнула. Покачала головой, всем своим видом показывая, как ее огорчил дерзкий тон дочери.
— Не пятнадцать, но ведешь ты себя соответствующе. — Заметив испепеляющий взгляд Клэрити, она тут же прикусила язык.
Клэрити была послушной. Не ради матери и даже не ради себя. Ради Каролины. Сначала позволила врачам ее осмотреть и обработать порезы — их оказалось куда больше, чем она полагала, — на руках, лице и шее. Послушно отвечала на вопросы, рассказала обо всем, что произошло за минувшие дни — скрывать не было смысла, ведь сама Тони наверняка обо всем доктора Гесберга проинформировала.
— То есть голоса исходят только из зеркал? Любопытно. А что они вам говорят?
Клэрити раздражало, что он постоянно что-то записывал. И еще этот скрип карандаша…
— Ничего. Просто зовут.
Гесберг — немолодой лысеющий мужчина в темно-синем костюме и начищенных до блеска туфлях — оторвал взгляд от блокнота.
— Мисс Хаттон… Клэрити… Я могу называть вас Клэрити?
Она кивнула.
— Что заставило вас разбить все зеркала в доме?
— Ярость, — прошептала она. — Я хотела, чтобы они вернули Каролину, но они лишь дразнили. И еще эти голоса… Я не хотела думать о себе как о безумной, но как иначе, когда постоянно слышишь голоса?
Она плотно сомкнула губы, словно выстраивая между собой и доктором барьер из невысказанных слов. Что сказать? Правду? Высмеет и окончательно признает ее безумной. Ложь? Она уже говорила о дочери, которой для всех остальных не существует. Нормальные люди о подобном не говорят — если только это не глупая шутка. Но дело зашло уже слишком далеко, чтобы прикрываться одной лишь шуткой.
Поняв, что ничего не теряет, Клэрити все рассказала. О том страшном дне, который разделил ее жизнь на до и после. Позади осталось тихое семейное счастье вдвоем с Кароль, впереди — хаос и разруха.
Гесберг внимательно ее выслушал. По мере рассказала делал пометки в блокноте. Чтобы не раздражаться скрипом карандаша, Клэрити постаралась сосредоточиться на звуке собственного голоса. А голове между тем звучало странное: «Неужели все это правда?». Неужели она действительно разговаривает с психиатром, который препарирует ее сознание острыми как скальпель вопросами? Неужели она, Клэрити Хаттон, кричала на все кафе, неужели она поразбивала все зеркала в собственном доме?
Абсурд. Абсурдно и то, что все это — ее новая реальность.
Как будто некий безумный демиург взял и переписал ее жизнь с середины, решив сделать из обычной молодой мамы героиню драмы — и сумасшедшую по совместительству.
Дальнейшие события слились в одно размытое пятно, где то тут, то там мелькали яркие всполохи — лица работников больницы, вполне даже уютная палата с белыми стенами, большой зал с сумасшедшими, мимо которого, ведомая Гесбергом, проходила Клэрити, где был и теннисный стол, и мягкие диваны, и телевизор. Можно было представить, что действительно находишься в дорогом пансионе… но иллюзия развеивалась, стоило только взглянуть на лица сумасшедших. Безучастные или искаженные в гримасах, лепечущие что-то или возбужденно кричащие…
Обследования мозга, которые не выявили аномалий, процедуры и анализы… и бесконечные беседы. Где-то там, в череду перепутанных кадров, затесался и голос Гесберга. «…основные симптомы: бред, зрительные и слуховые галлюцинации» и голос матери, которая озвучила ей диагноз. Параноидная шизофрения.
Итак, Клэрити Хаттон была официально признана сумасшедшей.
Месяц. Месяц, проведенный в безумии и среди безумных.
По словам доктора Гесберга, Клэрити удивительно быстро шла на поправку. Впрочем, на самом деле в этом не было ничего удивительного. Зеркал в больнице было мало — только в холле, и мимо них Клэрити проходила так быстро, как только могла, поэтому они ей не докучали. Она вела себя тихо, послушно глотала нейролептики, призванные избавить ее от симптомов психического расстройства.
