Вид у него был неприветливый — заостренный нос, желтые выдающиеся скулы, глаза маленькие, но живые и проницательные. В лице было нечто, напоминающее одновременно и куницу и лису. Голова на длинной, подвижной шее, вытягивающейся из-за ворота, словно голова черепахи, высунувшаяся из панциря.
Карлу он не представился, сразу же осведомился об имени и фамилии допрашиваемого, о роде его занятий и месте жительства. После этого, вместо продолжения допроса, произнес длинную речь об опасности, которая грозит маленькому человеку, осмелившемуся сунуться в политику. По окончании этой части своей речи, вперив ястребиный взгляд в несчастного Карла, он предложил поразмыслить о своем положении.
Размышления Карла были несложны: он проклинал тот день и час, когда он поддался на уговоры своей невесты подзаработать немного золота, выдав родителей и Хиш. Но деваться уже было некуда, теперь речь шла о его собственной шкуре.
Основной чертой характера Карла был глубочайший эгоизм, приправленный чрезвычайной трусостью и скупостью. Жажда золота занимала немало места в этой смеси чувств. Любовь, которую он испытывал к погибшей жене, во многом смягчала нрав, но была все же чувством второстепенным и не могла бороться с основными чертами характера.
Карл серьезно обдумал то, что ему сказали.
— Поверьте, я мало что знаю.
— Неужели? — недоверчиво спросил человек. — Но если это действительно было так, вы бы сюда не попали.
— Как или, вернее, за что я нахожусь здесь — вот этого я не могу сказать, потому что мне это самому не известно, — Карл попытался спокойно отвечать на вопросы, хотя его била холодная дрожь.
— Но вы должны были совершить какое-нибудь преступление, раз вас обвиняют в государственной измене.
— В государственной измене?! Немыслимо! Я ни в чем не виноват!
— Скажите, — вкрадчиво спросили его, — разве ваши родители не имели подозрительных знакомств?
— Родители? — Карл растерялся: следовало ли ему во всем отпираться или выложить все начистоту? Если он станет все отрицать, могут предположить, что он знает слишком много и не хочет признаваться. Сознаваясь, он докажет добрую волю, и тем самым спасется. Поэтому он решил рассказать все.
— Да, у моих родителей были неподходящие знакомства. Но я к ним не имею никакого отношения.
Человек за столом нахмурился.
— Поймите меня правильно, — поторопился уверить Карл, боясь, что его обвинят в пособничестве, — даже если я знал об этих знакомых, я ничего не мог сделать. Я и моя невеста не раз пробовали образумить моих родителей, но они нас не слушали. Они даже моего сына против меня настраивали. Все равно я не мог на них донести, ведь они оставались моими родителями. Но я готов сотрудничать.
И он с пугающей легкостью начал рассказывать обо всех более или менее знакомых людях, которые когда-либо общались с Тардесом и Даллой. Допрос длился пять часов. За это время он успел рассказать о многом, что давно уже считал забытым.
— Хорошо. На сегодня достаточно. Позже мы продолжим этот разговор, — прервал его человек за столом.
Он позвонил в колокольчик, стоявший на столе перед ним. Дверь открылась, и в комнату вошел надзиратель.
— Уведите заключенного! — приказал он надзирателю.
— Куда прикажете его увести?
Несколько мгновений человек молчал. Карл за это короткое время покрылся холодным потом от ужаса.
— В камеру, — произнес этот страшный человек безразличным тоном.
"О, Единый! За что мне все это! Что за преступление они совершили, что меня считают опасным преступником?"
Карл был близок к отчаянию, как вдруг дверь открылась, и в комнату зашел Трейн.
— Допрос закончен? — спросил он, едва зайдя в комнату.
— Да, к сожалению, этот человек не сообщил ничего существенного. Но, думаю, заключение пойдет ему на пользу, и он расскажет, кто еще замешан в заговоре.
— К какому заговору? Я ни в каком заговоре не участвую! Я невиновен! — в панике вскричал Карл, чувствуя, что петля палача охватывает его шею.
— Ну, что вы! — не обращая внимания на Карла, они продолжали разговаривать. — Этот человек никогда не участвовал в заговоре.
— Но он обвиняется в государственной измене.
— Я думаю, что это просто ошибка, — со странной улыбкой сказал Трейн.
Воодушевленный проблеском надежды, Карл не видел переглядываний и улыбок всех присутствующих.
— Конечно, ошибка! Я невиновен.
— Вот видите. Перед вами абсолютно честный человек. Я думаю, его можно отпустить домой. Если его родители вернутся домой или появится кто-либо подозрительный, он немедленно сообщит нам. Не правда ли?
Последние слова были обращены к Карлу.
— Да-да, разумеется, — поспешно заверил тот.
— Ну, хорошо. Раз вы так настаиваете. Под вашу ответственность, Трейн.
— Я верю этому человеку. Надеюсь, он меня не подведет, — произнес он, пристально глядя в глаза Карла.
Карл почувствовал большую благодарность к этому человеку. Он был готов сделать что угодно, чтобы оправдать доверие.
— Проводите этого человека к выходу. Он свободен, — обратился Трейн к надзирателю.
Надзиратель открыл дверь и вывел Карла. Когда дверь за ними закрылась, человек, который вел допрос, спросил Трейна:
— Зачем ты его выпустил?
