– Я должна рассказать, что каждый желающий может купить младенца и никто не задаст ему никаких вопросов.
– Кстати, что случится с четвертым младенцем Гамильтонов?
– Окажется в приюте, я думаю: Роберт Рой уж точно не захочет его оставить. И кто сможет его винить?
– Жизнь и смерть дешево стоят во всем мире, Пинк. В некоторых местах нежеланных младенцев просто оставляют умирать на улице. Природу избирают способом казни, чтобы не замарать человеческие руки. Нью-Йорк ничем не хуже остального мира.
– Почему он не может быть лучше?
– Может, и будет, когда ты опубликуешь свою историю.
– Может. Ненадолго. В этом конкретном месте. Но мир не изменится.
– Может, и изменится. Ненадолго. В этом конкретном месте. И в других. Именно на это надеемся мы, агенты, даже понимая, что зачастую наши надежды тщетны.
Я кивнула. Было как-то странно торжествовать оттого, что я обнаружила связь Матушки Хаббард с продажей младенцев. Мне следует обнажать зло. Не исправлять его, а лишь обнажать. Хотя возможно, этого недостаточно.
Мы договорились с Квентином встретиться для дальнейшего расследования. Мне нужно было показать читающей публике образчик социального зла, чтобы шокировать ее и заставить возмутиться. Интересно, так ли сильно я отличаюсь от Джека-потрошителя?
Я вижу, что она не ладит с Новым Светом так же, как со Старым. Ей не найти покоя ни там, ни здесь… ей было бы лучше оставаться на четвертом или пятом континенте… Воспоминания о времени, проведенном ею в Баварии, приносят ей солидный доход, но… золото надолго не задерживается в ее руках.
Длительное путешествие по Австралии ясно показало мне: у меня больше нет сил ни на темпераментные танцы, ни на молодых любовников.
Кто знает, возможно, это был дальновидный поступок – составить завещание перед отъездом из Калифорнии, потому что я заработала приличные суммы на добыче кварца и в золотоносных предприятиях. Вложения, которые делал Дюжарье от моего имени, спустя некоторое время стали приносить доход, хотя собственная жизнь моего любимого оказалась трагически короткой. Я все еще оплакивала его.
Но когда я покидала Грасс-Валли и сам Запад, отправляясь в путешествие по Тихому океану к новому Золотому побережью, в Австралию, я ничего еще об этом не знала и пребывала в привычном для меня хорошем расположении духа.
Сначала были два долгих месяца путешествия из Сан-Франциско до Сиднея, потом длительные переходы по суше от города к городу этого огромного, чужого и необжитого континента.
Были и неизбежные препирательства внутри компании исполнителей, и «поединки на хлыстах» с моими недоброжелателями в местных газетах, ибо кто же не слышал о резвости моего характера и моего хлыста.
Был и неизбежный роман с ведущим актером, высоким и привлекательным комедийно-романтическим героем-любовником по имени Франк Фолланд. Он обеспечивал брошенную им в Цинциннати жену и детей, но сердце его было свободным от привязанностей, и в скором времени я там обосновалась.
Однако что-то довлело над моей душой и телом. Во время австралийского тура я не только утратила способность выходить на бис, но в некоторые вечера у меня просто не хватало сил ни актерствовать, ни жить вне сцены. Головные боли полосовали мой мозг не хуже ударов хлыста.
Австралию, подобно моей любимой Калифорнии, тоже сотрясала золотая лихорадка. На приисках меня обожали. Я завоевала старателей своими пьесами и тарантеллой. Кстати, они находили танец отнюдь не таким постыдным, как о нем говорили, и выражали свое неудовольствие по этому поводу.
И все же тур выдался исключительно прибыльным. Когда мы с Франком зафрахтовали трехмачтовую шхуну «Джун А. Фолкенберг», чтобы вернуться домой, я взяла его немецкую фамилию в знак перемен в моей судьбе, ибо Бавария навсегда стала для меня и домом, и истоком, и крестом.
Мы с Франком знали, что наши пути могут разойтись. У меня в груди чувство боролось с честолюбием: я могла бы поехать по экзотическому Востоку, а затем снова поселиться в Грасс-Валли; Франк же раздумывал, вернуться ли ему к своей семье в Нью-Йорке, или воссоединиться с женой в Цинциннати.
Нас ожидало бесконечное путешествие, во время которого мы должны были все решить.
Оказалось, все уже решено за нас. Наш союз подходил к концу. Ему было двадцать девять, мне тридцать пять (разумеется, я говорила ему, что мне тридцать). Однако зеркало мне подсказывало, что я стала выглядеть на свой настоящий возраст. Что-то подтачивало мои силы.
