Седьмого июля корабль остановился в Гонолулу, чтобы отпраздновать, хоть и запоздало, День независимости, после чего продолжил плавание. В тот вечер за ужином мы отмечали двадцать девятый день рождения Франка. Шампанское лилось рекой, как амброзия на вершине Олимпа.
Франк вышел на палубу подышать воздухом. Молодой человек в расцвете сил, расслабленный хорошим вином и атмосферой праздника, смотрел на мириады лунных отражений, танцующих в водных бликах.
Корабль сильно качнуло на волне, и Франк исчез – с палубы и с лица земли.
Я рыдала, я билась в бешенстве, колотила себя в грудь до тех пор, пока не упала без сил. Как быстро, как незаметно и бесповоротно! Нелепая и невообразимая смерть.
Никакие письма к редакторам не изменят этого трагического факта. Некоторое время я была безутешна, безумна. Что мне оставалось делать в ловушке этого бесконечного путешествия? Я молила Бога забрать и меня, но Он не ответил. Я испытывала отвращение к себе, к своему эгоизму. У меня было достаточно долгих дней и ночей, чтобы наедине с собой подумать о своих ошибках.
Спустя восемнадцать дней из тумана Сан-Франциско появился пролив Золотые Ворота, и мне они показались тюремными вратами, открывающимися для того, чтобы поглотить мое сердце.
Я не могла даже думать о том, чтобы принести дурную весть родителям Франка и его несчастной брошенной жене и детям. Все, что я любила в Калифорнии и Грасс-Валли, меркло рядом с фактом гибели этого молодого и благородного мужчины в свой день рождения.
Я пыталась жить дальше. Сняла дом и наняла прислугу, нашла своего любимого пса Гипа и несколько других бездомных животных той же породы. Только собаки приносили мне радость. Мне нравилось, как они склоняли головы набок, глядя на болтливого белого какаду, которого я привезла из Австралии, и обладательницу роскошного оперения птицу-лиру, хвост которой напоминал по форме музыкальный инструмент.
Но даже мои дорогие любимцы не могли меня утешить. Почему я была так убита горем, почему так тяготилась собой?
Я выходила на сцену, но делала это без души. Душа покинула меня. За две недели я заработала четыре тысячи долларов, а душа так и не вернулась.
Сакраменто пал к моим ногам; тамошние жители плевать хотели, где моя душа. Перед тем как отправиться вверх по реке, я наняла «Дункана и Компанию», фирму, проводящую аукционные торги. У мистера Дункана была племянница по имени Айседора, которая немного танцевала.
Я сочла это добрым знаком, потому что всегда была суеверной, как и большинство артистов. Я поручила фирме Дункана продать все свои драгоценности, искрящиеся вехи моей жизни и путешествий, успехов и побед, чтобы отдать вырученные деньги в пользу двух маленьких детей Франка.
Своих детей у меня не было, кроме тех, кого я удочерила в своем сердце, – Лотты и некоторых других юных актрис.
Мое имя сделало из торгов сенсацию. В одной газете писали, что моя коллекция «непревзойденная, и сложно поверить, что она принадлежит одному частному лицу в США». Я ожидала выручить от двадцати до тридцати тысяч долларов. Пять тысяч человек пришли в демонстрационные залы Дункана, чтобы поглазеть на мои бриллианты, рубины и золото.
На душе у меня теплело от мысли, что мое прошлое может послужить будущему детей Франка. Моя жизнь уложилась в восемьдесят один лот, и все это ушло на аукционе в Сан-Франциско всего за десять тысяч долларов.
Позже мне сказали, что ценности оказались слишком дорогими для торгов в приграничном городе.
Вся моя жизнь теперь казалась мне обесцененной или, как минимум, значительно потерявшей в стоимости. В Сакраменто я выступала на представлениях, билеты на которые были проданы заранее, и первый же вечер исполнения тарантеллы принес самую большую выручку в истории театра «Форрест».
Мне казалось, что мое тело, как и мои драгоценности, продается по бросовой цене. Я вернулась в Грасс-Валли, но оказалось, что, пока я была в Австралии, город сгорел. Теперь он отстраивался заново. А я – нет. Все ушло безвозвратно, все превратилось в тлен и пепел.
Именно там, в Грасс-Валли, где мой любимый дом был выставлен на продажу, ко мне обратился удивительный джентльмен. Он был высок и силен, как любой житель приграничных территорий, и обладал довольно грубыми манерами, однако женщину, выступавшую на приисках, этим было не смутить. К тому же я знала его раньше. А еще он был неприлично богат, и это тоже мне было известно.
Там, в моем простом доме, наполненном прелестями европейского декора, он преподнес мне мои проданные на аукционе украшения.
Я потеряла дар речи от изумления, и он сказал, что выкупил их для меня и что они продавались слишком дешево, что такая красивая женщина не должна отказываться от вещей, которые делают ее еще красивее, а значит, могущественнее.
Я объяснила, что никогда не довольствовалась ролью просто красивой женщины и всегда стремилась достичь в жизни чего-то значимого. Он кивал, но не принимал мои слова всерьез. Мне кажется, этот человек просто не уважал слабый пол. Но он уважал богатство, и уважал то, что я создала свою карьеру с нуля, потому что сам начинал с того же.
