– Ирландкой? Тогда ей не стоит претендовать на роль моей матери. – Выражением лица примадонна попыталась как-то смягчить свои слова. – Прости, Нелл, но я считаю ирландцев прекрасными и смелыми людьми. В моей книге о ней такого не говорится. Ищи дальше!
– Ага! Я нашла, откуда на могиле взялось такое имя. При рождении ее назвали Элизабет Розанна, но мать всегда звала ее Элизой.
– Странно. Зачем указывать на надгробии уменьшительное имя? В этой книге написано, что она ненавидела мать за то, что та собиралась выдать дочь в возрасте четырнадцати лет за шестидесятичетырехлетнего генерал-майора, командира ее нового мужа. Боюсь, здесь я целиком и полностью на стороне юной Элизы. Собственная мать продает дочку начальнику отчима!
– Но такой брак дал бы Элизе статус в обществе и гарантии.
– Нелл! Четырнадцатилетняя девочка и старик шестидесяти четырех лет? Неужели ты не понимаешь, что это огромная разница в возрасте. Четырнадцатилетняя девочка, юная, пусть и рано созревшая, младше на… – Математика никогда не была сильной стороной Ирен, а потому она сосчитала на пальцах. – Боже, на целых пятьдесят лет! Подросток и старик, приближающийся к семидесятилетию! Это противоестественно!
– Ну да, – вяло согласилась я, хотя меня и саму неприятно удивило, что столь юную девушку сватали за старика. – Поэтому она сбежала с молодым солдатом?
– Но даже если бы ему было почти тридцать, он был бы вдвое старше ее.
– Но не могла же она выйти за четырнадцатилетнего!
– Если бы только жила в Средние века, когда дети из благородных семей были помолвлены едва ли не с пеленок. Может, ты и не видишь опасности в такой огромной разнице в возрасте, но, поверь моему опыту, нет ничего хорошего, когда у мужчины куда больше знаний и власти, чем у женщины.
– Но ведь у всех мужчин больше знаний и власти, разве нет? – спросила я, подумав о Квентине, который намного искушеннее меня, хотя и не настолько старше, разумеется. Кстати, сколько ему лет? Надо выяснить.
– Никакой справедливости! – воскликнула Ирен. – Однако именно такой порядок стремится поддерживать большинство мужчин.
– Ты говоришь как суфражистка!
– Но ею не являюсь. Я не столь смела.
– Ты-то? Да ты самая смелая из знакомых мне женщин.
Она покачала головой:
– Я признаю, что голодовка в определенных случаях – это отважный шаг, но не смогла бы пережить насильственное кормление[53]. Только представь отвратительный аппарат, который расширяет горло, разрывая нежные ткани, голосовые связки растягиваются… нет, я не смогла бы!
– Это все потому, что ты в силу профессии начала заботиться о связках с двадцатилетнего возраста, хоть и куришь мерзкие сигары и папиросы, которые определенно не идут на пользу голосу. Во всем остальном ты вполне могла бы сравниться с суфражистками в мужестве. Даже Шерлок Холмс считает тебя удивительно дерзкой.
– Дерзкой? – Она явно была польщена. – Откуда ты знаешь, Нелл?
Боже, откуда я знаю! Да оттуда, что заглянула в неопубликованные записки, в которых доктор Уотсон рассказывал о своем друге. Но в этом я признаться не могла, а потому просто сказала:
– Ну, он говорил нечто подобное, когда мы блуждали в подвалах трансильванского замка с Годфри и Брэмом Стокером.
– Ты нашла время остановиться и обсудить мой характер?
– Нет, ситуация была довольно… серьезная. Короче, я уже не помню, Ирен, возможно, я это придумала. Смотри! Я нашла в автобиографии Лолы рассказ о ее замужестве, послушай: «Итак, сбежав от брака с дряхлым стариком, страдающим подагрой, она потеряла мать, зато обрела мужа, у которого, как позже выяснилось, не было ни ума, за который она могла бы его уважать, ни сердца, за которое могла бы его любить. Сбежавшие жених с невестой, как лошади, закусившие удила… почти всегда разбиваются вдребезги».
– Определенно она написала этот пассаж, стоя по ту сторону телескопа, – заметила Ирен, – когда поступки молодости с высоты лет кажутся мелкими и глупыми.
Впрочем, примадонну больше интересовали не юношеские проделки Лолы, а ее репутация актрисы. Она снова принялась увлеченно читать.
– Вот, похоже на правду. Я что-то об этом слышала. Послушай отзыв о появлении Лолы на сцене парижского оперного театра: «Мадемуазель Лола Монтес очень красивая девушка, обладающая прекрасной фигурой и самыми потрясающими глазами в мире, однако она не умеет танцевать и не знает даже азов хореографии. Тело и глаза, которые она воинственно демонстрирует зрительному залу, не обезоружили зрителей – публика снисходительно поаплодировала первому выходу, но освистала второй танец с такой страстью, что решено было убрать имя мадемуазель Лолы Монтес с афиш».
– Какое унижение! – воскликнула я, поскольку для меня появиться на сцене все равно что летать – одинаково недостижимо. – Я бы больше и носа в театр не показала, после того как все газеты раструбили о моей неудаче. А у французов особенно злые языки. Как назывался тот скандальный танец?
