Разумеется, я сказала отцу Фонтейну, который проводил церемонию нашего бракосочетания, что мне двадцать семь, и ни словом не упомянула о нерасторгнутом браке с лейтенантом Джеймсом. По законам Англии меня, возможно, упекли бы за решетку навечно, но тот брак давно уже потерял всю законную силу в моих чувствах и мыслях. Дело давно минувшее!
Я не призналась, что мне тридцать два года и что я старше жениха. Мужья приходят и уходят, а факты официально протоколируются. У газетчиков есть пренеприятная привычка рыться в прошлом, отыскивая компрометирующие сведения, а вопрос возраста их всегда интересует…
Я с большим нетерпением жду возвращения в Нью-Йорк, поскольку это единственный город в Америке, где я хотела бы жить…
Если бы кто-то сказал мне, что однажды я приеду в Нью-Йорк, чтобы отыскать мать моей подруги Ирен Адлер Нортон…
И если бы этот человек поведал мне, что в ходе расследования придется идти к епископу местной церкви и задавать ему вопросы о самой безнравственной авантюристке в мире…
Если бы тот же самый человек сообщил, что желание навестить священника епископальной церкви будет продиктовано необходимостью уточнить сведения, найденные в «морге», то есть в архиве одной из нью-йоркских газет… что ж, я бы трижды назвала его лжецом.
Увы, никто не предупреждал меня о грядущих злоключениях, а потому винить мне некого, кроме как саму себя и мою беззастенчивую компаньонку, которая готова была ввязаться в любую самую абсурдную ситуацию и превозмочь ее с помощью одной лишь напускной храбрости.
После этого вполне благопристойного визита мы совершили еще одну экспедицию к дракону, охранявшему архив «Нью-Йорк геральд». Он приветствовал наше возвращение в его тусклые подземные владения с некоторой дьявольской радостью.
Когда Ирен сказала, что мы ищем сведения о епископе Поттере, который служил в епископальной церкви в 1861 году, мистер Уимс снова провел нас по лабиринту проходов, не переставая кудахтать:
– Епископом теперь интересуетесь? Это вам в церковный отдел, где все конфессии соседствуют бок о бок, что в жизни редко увидишь. На одной, так сказать, церковной скамье.
Когда мы наконец остановились, его морщинистая рука, усеянная пигментными пятнами, махнула в сторону ряда полок, который казался длиннее, чем неф огромного собора. Сердце у меня екнуло, потом я чихнула.
– Будьте здоровы, мэм. Это все бумажная пыль. Ну, еще и всякие долгоносики, пауки и прочая гадость, что здесь обитает. Не удивлюсь, если вы вдохнули лапки дохлого паука. Да и сами газеты та еще дрянь. Типографская краска осыпается. Страницы гниют и крошатся, и это привлекает грызунов.
Теперь меня затошнило.
– Это не подходящее место для леди – я про газеты вообще, – даже редакция наверху, не говоря уже о подвале. – Он заговорил пронзительным голосом странствующего проповедника, жаждущего предостеречь свою паству.
– Чем раньше мы найдем то, что нужно, тем скорее уйдем отсюда, – проворковала Ирен, и если ласковый голос может отвращать гнев, то ее тон был сладок, как теплый мед.
– Думаю, да. Следите за юбками, а то будете мне тут подметать мышиный да крысиный помет, – предупредил нас Уимс и повел по середине прохода. – К счастью для вас, Поттер – очень почитаемая фамилия вот уже тридцать пять лет, и все еще таковой остается.
Мы переглянулись, и сердца наши радостно заколотились.
– То есть он все еще прелат[55] в Нью-Йорке? – уточнила Ирен.
– Наверное, – проворчал наш проводник. – О нем постоянно пишут в газете.
Возможно, епископ Поттер навещал Лолу на смертном одре лично, но, судя по записям о ее кончине, в последние часы у ее постели декламировал отрывки из Священного Писания некто преподобный Фрэнсис Листер Хокс. Когда я читала о смерти Лолы, то на глаза наворачивались слезы. Ирен же фыркнула и сказала, что разговоры у постели умирающего хорошо разыгрывать на сцене, а вот в жизни она им особо не доверяет.
Я думаю, если Лола окажется кающейся грешницей, примадонна будет разочарована не меньше, чем когда узнала, что ее возможная мать вызывающе вела себя на сцене.
– Вот, – мистер Уимс достал внушительную папку с полки. – Где стол, вы знаете, леди.
Вообще-то мы уже потерялись в лабиринте ярких электрических огней, светивших с потолка и отбрасывавших тени крупнее нас самих. Ирен не преминула сообщить об этом старику, и он отвел нас к рахитичному столу, на котором мы в первый раз раскладывали газеты. Вся пыль и грязь, которая осталась после нашего предыдущего визита, дожидалась нас.
