Танец с драконами полностью

— Говорят, при честной сделке недовольны обе стороны. Через три дня?

— Если доживу. Некоторые из моих меня заплюют, когда услышат такие условия, — Тормунд выпустил руку Джона. — Твои вороны тоже разворчатся, насколько я их знаю. А уж я-то должен знать. Сколько я вас, черных ублюдков, поубивал — не сосчитать.

— Будет лучше, если ты не станешь так громко упоминать об этом к югу от Стены.

— Хар-р! — осклабился Тормунд. В этом он тоже не изменился: смеялся легко и часто, как раньше. — Мудрые слова. Не хотел бы я, чтобы вы, вороны, заклевали меня до смерти, — он хлопнул Джона по спине. — Когда весь мой народ окажется в безопасности у тебя за Стеной, мы еще разделим мясо и мед. А пока… — одичалый сорвал с левой руки браслет и швырнул Джону, следом полетел такой же браслет с правой. — Вот тебе первый платеж. Я получил их от отца, а он — от своего. Теперь они твои, загребущий черный ублюдок.

Браслеты были из чистого золота, старые и тяжелые, исписанные древними рунами Первых Людей. Тормунд Великанья Смерть носил их, сколько Джон его знал; они казались такой же его частью, как борода.

— Браавосцы переплавят их в слитки. Жаль. Может, все-таки оставишь себе?

— Нет. Не хочу разговоров, что Тормунд Громовой Кулак заставил вольный народ отдать сокровища, а свои оставил при себе, — он ухмыльнулся. — Но я оставлю кольцо, которое ношу на члене. Намного больше этих малюток. Тебе оно как ожерелье.

Джон не выдержал и засмеялся:

— Ты совсем не меняешься.

— Ох, меняюсь, — ухмылка растаяла, как снег летом. — Я уже не тот, что был в Красных Палатах. Много смертей повидал и кое-что похуже. Мои сыновья… — лицо Тормунда искривилось от горя. — Дормунда зарубили в битве у Стены, а он ведь был почти еще мальчиком. Один из рыцарей твоего короля, какой-то ублюдок в серой броне, с мошками на щите. Я видел удар, но когда добрался до моего мальчика, он уже помер. А Торвинд… его забрал холод. Все время болел, а как-то ночью взял и умер. И ведь что хуже всего: мы еще даже не поняли, что он умер, а он встал, белый и с такими синими глазами. Пришлось самому о нем позаботиться. Тяжело это, Джон, — в его глазах заблестели слезы. — По правде сказать, мало в нем было от мужчины, но он был моим мальчонкой, и я любил его.

Джон положил руку ему на плечо:

— Мне очень жаль.

— Почему? Это же не ты сделал. Да, на твоих руках кровь, как и на моих. Но ведь не его кровь, — Тормунд покачал головой. — У меня есть еще два сильных сына.

— А твоя дочь..?

— Мунда, — к Тормунду вернулась улыбка. — Представь себе, взяла в мужья этого Рика Длинное Копье. По мне, у парнишки член весит больше мозгов, но обращается он с ней хорошо. Я ему сказал: если обидишь ее, оторву тебе хер и забью им насмерть, — он еще раз хлопнул Джона по спине. — Пора тебе возвращаться. А то еще подумают, что мы тебя тут съели.

— Значит, на рассвете. Ровно через три дня. Сначала мальчики.

— Ты уже десять раз повторил, ворона. Можно подумать, мы не доверяем друг другу, — он сплюнул. — Сначала мальчики, да. Мамонты идут в обход, длинным путем. Позаботься, чтобы их ждали в Восточном Дозоре. А я позабочусь, чтобы не было драки и давки в твоих проклятых воротах. Мы будем милыми и послушными, как утята в выводке. А я мама-утка. Хар-р! — Джон вышел из шатра вслед за Тормундом.

Снаружи стоял яркий, безоблачный день. После двухнедельного отсутствия на небо вернулось солнце, и к югу от них высилась сверкающая бело-голубая Стена. Джон вспомнил, как старики в Черном Замке говорили: «У Стены настроение меняется чаще, чем у Безумного Короля Эйериса», а иногда: «Чаще, чем у женщины». В пасмурные дни она походила на белую скалу. В безлунные ночи была черна, как уголь. В метель казалась высеченной из снега. Но в такие дни, как сегодня, ни за что не ошибешься: это именно лед. В такие дни она сияла, как кристалл септона; все выбоины и трещины преображались в солнечном свете, а морозные радуги вспыхивали и умирали на ее полупрозрачных гранях. В такие дни Стена была прекрасна.

Старший сын Тормунда стоял возле лошадей и разговаривал с Кожаным. Торегг Высокий — так называл его вольный народ. Он был чуть выше Кожаного, но отца перерос на фут. Повернувшись к ним спиной, жался у костра Гарет по прозвищу Конь — рослый парнишка из Кротового городка. Джон взял на переговоры только его да Кожаного — иначе одичалые могли бы подумать, что он боится. И от двадцати бойцов толку не больше, чем от двух, если бы Тормунд захотел крови. Призрак — вот самый нужный защитник: лютоволк мог чуять врагов, даже тех, кто скрывал свою враждебность за улыбками.

Однако Призрак куда-то подевался. Джон снял черную перчатку, вложил два пальца в рот и свистнул:

— Призрак, ко мне!

Сверху раздалось хлопанье крыльев. Ворон старого Мормонта опустился на луку седла Джона.

— Зерно, — закричал он, — зерно, зерно!

— Ты тоже меня преследуешь? — Джон протянул было руку, чтобы шугануть птицу, но в итоге погладил перья.

Ворон сверлил его взглядом.

— Сноу, — бормотал он, понимающе кивая головой.

Потом между двух деревьев возник Призрак и рядом с ним Вель.