Рыцарь так и не смог свыкнуться с к рабством. Когда ему приходилось играть медведя, крадущего прекрасную деву, он безжизненно волочил ноги по сцене, угрюмый и отстраненный — и это если вообще соглашался участвовать в их представлении. Мормонт не пытался сбежать и не проявлял агрессию, но приказы надсмотрщиков предпочитал игнорировать или отвечал, бормоча проклятия. Все это весьма не нравилось Няньке, который выражал свое неудовольствие, запирая Джораха в железной клетке и избивая его каждый вечер, как только солнце садилось в Залив Работорговцев. Рыцарь сносил побои молча: слышны были только проклятия лупивших его рабов и монотонные звуки ударов дубинками по черному от синяков телу сира Джораха.
Мормонт вышел из тесной клетки, сгорбившись и щурясь. Оба его глаза заплыли, а на спине коркой засохла кровь. Покрытое синяками лицо опухло настолько, что он мало походил на человека. Он был голым, если не считать набедренной повязки — грязного желтого лоскута ткани.
— Поможешь им носить воду, — приказал Морго.
В ответ Мормонт уставился на него мрачным взглядом.
— Идем, — поторопился сказать он, прежде чем рыцарь не совершил что-нибудь храброе и тупое. Он поковылял вперед, надеясь, что Мормонт все же пойдет за ними.
Хоть в этот раз боги были добры. Мормонт пошел.
Два ведра Пенни, два Тириону и четыре сиру Джораху — по два в каждую руку. Ближайший колодец находился к юго-западу от Ведьмы, поэтому они двинулись в том направлении. При каждом шаге колокольчики на ошейниках весело позвякивали. Никто не обращал на них внимания. Просто рабы идут за водой для своего хозяина. Ошейник все же давал некоторые преимущества, особенно позолоченный с именем Еззана зо Каггаза, да еще и со звенящими колокольчиками, сообщающими всем об их ценности. Значительность раба зависит от влиятельности его хозяина, а Еззан, хоть и был похож на огромного желтого червяка и пах мочой, все же оставался богатейшим человеком Желтого Города, приведшим на войну шестьсот солдат-рабов. В этих ошейниках они могли бродить, где им вздумается, в пределах лагеря.
На ближайшем поле тренировались солдаты-рабы Лязгающих Лордов. Связывающие их цепи издавали резкую металлическую музыку, пока они маршировали по песку и строились в ряды, держа в руках свои длинные копья. В других местах рабы возводили из камня и песка насыпи под мангонелями и скорпионами, направляя их в небо — для защиты лагеря от черного дракона, надумай тот вернуться. Карлик улыбнулся, глядя, как они потеют и ругаются, упорно пытаясь затащить тяжелые машины вверх по склону. И арбалеты. Казалось, они были повсюду, у каждого мужчины, вместе с полными колчанами стрел, свисающими с бедер.
Если бы кто-нибудь догадался спросить его мнения, Тирион посоветовал бы им не утруждаться почем зря. Чудовищного питомца королевы не сбить подобными игрушками, разве что длинная стрела скорпиона, по воле случая, попадет ему в глаз.
Глаза — вот самое уязвимое место дракона. Глаза и мозг за ними. Вовсе не брюхо, как рассказывается в некоторых старых легендах — там чешуя была такой же крепкой, как и на спине и боках дракона. И не глотка. Глупости. С таким же успехом эти якобы охотники на драконов могли пытаться погасить огонь ударом копья. «Смерть выходит из пасти дракона, — написал септон Барт в своей «Неестественной Истории», — но смерть не входит таким путем».
Еще чуть дальше два легиона Нового Гиса бились стенка на стенку, пока их сержанты в железных полушлемах c гребнями из конского волоса выкрикивали команды на своем невразумительном диалекте. На первый взгляд казалось, что армия гискарцев сильнее, чем отряды юнкайских солдатов-рабов, но Тирион все же в этом сомневался. Возможно, легионеры вооружены и организованы подобно Безупречным… вот только евнухи не знали другой жизни, а гискарские воины были свободными гражданами, служившими всего три года.
Очередь у колодца растянулась на четверть мили.
