– Ты можешь засунуть яйцо обратно в скорлупу и закрыть?
Хэдли удивленно вытаращила глаза.
– Папа всегда заказывает пиццу с яйцом. А я ее терпеть не могу. Это так…
– …бисквитно?
– Ужасно.
– Я попрошу Людвига приготовить для тебя сандвич с курицей.
– Вот это бриошная идея.
– Нельзя ложиться спать на пустой желудок.
– Правда же? В десять лет организм еще растет.
– Хочешь молочный коктейль? Твоему организму должно понравиться.
– М-м-м-м… ням. Хэдли?..
Уже стоя у двери, Хэдли повернулась.
– Большое спасибо. Хэдли…
Хэдли придержала створку.
– Ты самая-самая бриошная из всех, кого я знаю.
Эхо отзвучавших аплодисментов сменила пыльная тишина дерева, бархата и кулис. Театр еще не остыл от дыхания, наполнявшего его каких-то полчаса назад.
Народу в «Адмирале» осталось немного. Все актеры ушли ужинать. Уиллоуби под шумок улизнула еще до конца спектакля.
Манхэттен попрощалась с Гарреттом, заведующим постановочной частью, и юркнула за левую кулису, откуда было ближе к служебному входу. Девушка торопилась – у нее было назначено свидание.
Она прошла через сцену с неразобранными декорациями. Их не тронут до завтра. Можно хоть сейчас еще раз сыграть «Доброй ночи, Бассингтон», если кому-то придет в голову такая блажь. В пепельнице даже лежали нетронутыми окурки с ободком красной помады исполнительницы главной женской роли.
Шаги девушки гулко звучали на подмостках.
–
Он полулежал, развалившись, на диване в центре сцены.
– Извините, что не аплодирую, вы меня почти напугали, – ответила она довольно сухо.
Актер поелозил и сел, прислонившись к спинке. Пьеса Сесила Ле Роя валялась тут же на диване, измятая и скатанная в трубочку.
– Я пытаюсь проникнуться шедевром века. «Мой гроб коммунист»… Снотворный эффект гарантирован.
Он похлопал по подушке рядом с собой.
– Присядьте на минутку. Не бойтесь Большого Злого Комми, я не продаю партийных билетов. Садитесь, говорю.
– У меня свидание.
– С любимым?
Манхэттен подошла ближе, но не села. Он, кажется, успел выпить, подумалось ей.
– Вам интересно, успел ли я выпить? Ответ: да. Но немного, не до положения риз. Теперь, когда я ответил на ваш незаданный вопрос, ответьте на тот, который задал вам я: вас ждет любимый?
– Я не знаю.
Он смешно захлопал ресницами.
– Вы не знаете, есть ли у вас любимый? Или не знаете, любим ли любимый и любит ли?
– Не знаю, может быть, он меня уже не ждет… я опаздываю…
– Ха! – хмыкнул Стайнер и похлопал пальцами ноздрю.
– А вы? Вы не ужинаете с вашей любимой?
Он вытаращил глаза.
– Кого вы, черт возьми, имеете в виду, девушка?
– Мисс Флейм.
– Ха! – повторил он тем же тоном и снова похлопал, но по другой ноздре.
Повисло неловкое молчание.
– Всего хорошего, Ули. Я правда опаздываю.
Она не прошла и трех шагов. Стайнер вскочил и загородил ей дорогу.
– Мне хочется побеседовать с вами, Манхэттен.
Она сглотнула.
– Почему со мной?
– А вы видите здесь кого-то еще?
Шекспировским жестом он обвел утопающий в потемках пустой зал, кулисы, едва различимые в тени колосники над головой.
– Вы должны быть польщены. Обычно женская болтовня мне скучна.
Манхэттен искала в его словах иронию. Ее не было и в помине. Ули Стайнер, записной дамский угодник, имел о женщинах представления не больше, чем желторотый школяр. И он думает таким образом разговорить ее!
– Сядьте сюда, в кресло. А я на свое место, напротив.
Стиснув пальцами замок сумочки, она повиновалась.
– Странно всё-таки, – сказал он, вновь томно откинувшись на подушки. – Я бы скорее подумал, что в этом невзрачном, застегнутом на все пуговицы пальтеце вы возвращаетесь, как пай-девочка, домой, к спящему братишке, больной тетке или старой матери. В общем, к кому угодно, только не к любимому.
– Моя мать не успела состариться.
Манхэттен прикусила изнутри щеку.
– Почему же, на ваш взгляд, женщины скучны? – сменила она тему, чтобы разговор не принял опасный оборот.
– Не знаю. А у вас есть мнение на этот счет?
– Может быть, они скучны только с вами?
Она глубоко вдохнула.
– Вам не приходило в голову, что вы… можете быть им скучны?
– Я? Ули Стайнер? Подать сюда принцессу-несмеяну, он рассмешит ее за два доллара.
– Вам нравится, когда женщины – только балованные крошки. Других вы боитесь?
Он метнул на нее острый, как бритва, взгляд.
– С другими я работаю. Вот и вы мне уже скучны.
– Я не умею смешить, даже за два доллара. К тому же этот разговор – не моя инициатива, – сказала Манхэттен и встала. – Доброй ночи, Ули.
Она поправила воротник, зажала под мышкой сумочку. Руки взлетели в новом шекспировском жесте, приказывая ей сесть. И как ей ни хотелось уйти, она покорно села. Хорошие девочки слушаются папу, с досадой подумалось ей.
– Странный вы человечек, Манхэттен. Чем вы вообще занимаетесь?
– Чем я?.. – поперхнулась она, застигнутая врасплох. Совладала с голосом, расставила ноги, чтобы не дрожали коленки. – Если вы забыли, я помощница главной костюмерши бродвейского актера.
