– Ули. Которого вы видели-только-мельком.
– Не знаю. Я не успела разглядеть.
– Надеюсь, он не провалит сегодняшний спектакль.
– С какой стати? – спросила Манхэттен под шипение пара, вырвавшегося из-под алюминиевой подошвы.
– Вы сами знаете.
Уиллоуби всегда казалась незыблемой, как маяк среди ревущих волн. Ее прическа была рыжим огоньком этого маяка.
– Эти неприятности с комиссией… Ули ведь только притворяется, что ему на всё плевать, а на самом деле это грызет его, точит изнутри. Я-то знаю. На воскресном представлении он пропустил дюжину реплик, такого с ним никогда не случалось. Я не могу этого видеть.
– Никто даже не заметил.
– Публика – нет. Но партнеры-то заметили. И он сам, конечно.
– И вы.
– И я. Динозавры из этой проклятой комиссии… Они губят таланты нашей страны. Какое они имеют право подвергать такому театр? Такому нельзя подвергать никого.
Манхэттен уставилась на снующий взад-вперед утюг и ничего не ответила.
– Мне тревожно за артистов. Тревожно за Ули.
Даже в гневе Уиллоуби оставалась спокойной и хладнокровной.
– Вы давно с ним работаете? – спросила Манхэттен.
– Сто лет. Сигарета есть?
Манхэттен достала пачку «Фатимы» и спички.
– Я шила юбки всем соседкам и подругам в лицее, – продолжала костюмерша, лениво затянувшись и выпустив дым. – Меня ждала работа в ателье моей двоюродной бабушки Диандры, со временем я стала бы его хозяйкой. Такие вот у меня были планы. Но однажды… в мою жизнь вошел великолепный лицедей. «Веер леди Уиндермир»[32] в театре «Колони» в Панксатони, штат Пенсильвания. Он, разумеется, играл лорда Дарлингтона. Нет, не так: он
Манхэттен не осмелилась спросить ее, были ли они любовниками. Она не была уверена, что хочет это знать. Но ответ, пусть косвенно, всё же получила.
– Вы стали ему необходимы, Уиллоуби.
Костюмерша выдохнула дым вместе с воспоминаниями.
– Да, я рядом с ним. Всегда рядом. Мне неслыханно повезло, детка. Повезло стать для него почти всем… вот только не женщиной.
Жалела ли она об этом? Голос был ровный, лицо непроницаемое.
– Ули и театр – им я обязана всем. Больными зубами, которые вечно было некогда лечить. Ишиасом каждую осень. Морковными волосами, под краской давно седыми. Тремя детьми, которых я не родила… И тем, что никогда не была в Венеции.
Манхэттен открыла было рот. Она хотела сказать, что у нее тоже был театр, только не «Колони» в Панксатони, Пенсильвания, а «Бижу» в Манхэттене, округ Форт-Райли, штат Канзас. Что на нее точно так же действовал танец. Что она умирает, оттого что не танцует уже которую неделю из-за
Но она ничего не сказала, потому что не могла себе этого позволить. И потому что именно в эту минуту открылась дверь.
В воздухе просвистела меховая рептилия. Норковый палантин Юдоры Флейм колыхнулся, переброшенный хозяйкой с одного плеча на другое. Комната сразу сузилась до размеров шляпной картонки. Манхэттен никогда раньше не замечала, как много места занимает широкое лицо Юдоры.
– Это правда? – выпалила она, не поздоровавшись.
– Что, мисс Флейм? – спросила Уиллоуби (снова обычная Уиллоуби, флегматичная и невозмутимая).
– Эта передача по телевидению? Ули будет в ней участвовать?
– Идея его адвоката. Сесил считает, что Ули полезно показываться, чтобы… заручиться поддержкой публики.
Норка, извиваясь, соскользнула с плеча и замерла на голой ключице Юдоры. Теперь палантин свисал, почти став вновь тем, чем был, – скопищем мертвых зверьков.
– Заручиться?..
– «Звезда после занавеса» – исключительно популярная передача, – терпеливо объяснила Уиллоуби. – Сесил Ле Рой убежден, что, приняв в ней участие, Ули завоюет симпатию множества людей, которые в театр не ходят. Но Ули еще не дал согласия.
– У этого старого перечника бывают иногда дельные идеи. Я пойду с Ули на эту передачу. Ему действительно нужна… симпатия.
Юдора разгладила черную перчатку, обтягивающую левую руку до самого плеча, и добавила мечтательно, понизив голос:
– Мне тоже не помешает симпатия людей, которые отродясь не видели экзотических танцев. Ули не было в его уборной.
– Он уже там, – сказала Манхэттен. – Я его видела.
Пушистая рептилия развернулась в гибком тройном прыжке и исчезла вместе со всем остальным под хлопок двери. Уиллоуби загасила сигарету, сосчитала до двадцати…
– Идем вниз, – распорядилась она глухо.
В уборной Юдора, Рубен и адвокат суетились вокруг Ули.
– Нет, нет и нет! Ты меня не переубедишь, Сесил, стать посмешищем смерти подобно. Я не буду кривляться в телевизоре, и не проси.
Актер был прежним – гордая осанка, громовой голос, жесты дивы. Ничего общего с согбенным человеком в зеркале.
– Ладно, стать посмешищем смерти подобно. Лишиться работы – тоже.
Адвокат устало провел рукой по серебристым волнам своей «дирижерской» шевелюры.
– Этот тип, который ведет передачу, этот кретин Вэл Кросби…
– Вон. Вон Кросби.
