– Мэдисон? Уже бегу. Спасибо, Сэди.
– Хаксо! – повторила девушка, когда Джослин пулей вылетел из кабины в холл. –
Жизнь решительно проявляла максимум благосклонности в это утро, и Джослин, вспугнув серебристую стаю голубей, успел догнать автобус на Мэдисон, который домчал его в два счета.
И работу он получил.
Шик проснулась от крика Черити, которая колотила в дверь ее комнаты. Где-то на заднем плане, кажется, завывала сирена.
Выброшенная из атласных складок сна под холодный душ действительности, Шик открыла один глаз со смутной мыслью, что война, кажется, еще не совсем закончилась.
– Мисс Фелисити! К телефону! К телефону!
С запечатанными, как два письма от судебного пристава, веками Шик облачилась в пеньюар и побрела к двери. Еле волоча ноги, она одолела коридор и дотащилась до первого этажа. Прижала к уху трубку висевшего на стене телефона.
Звонила Вэлли, ее агент.
– Ты в форме, красавица?
– Проплыла десять дорожек в бассейне, пятнадцать километров крутила педали на велосипеде, час танцевала линди-хоп. Если учесть, что через пятнадцать секунд я запасусь чем-нибудь тяжелым и пойду бить моего агента, можешь не сомневаться, что я в олимпийской форме.
– Отлично, – отозвалась Вэлли, очевидно, начисто лишенная чувства юмора – или туговатая на ухо. – Жан-Рене Дакен ждет тебя в салоне своего дома моды. 5-я авеню. Показ весенней коллекции. Он молиться готов на француженок. Я сказала, что твоя двоюродная прабабушка парижанка.
–
– Сегодня в десять часов.
Шик разлепила один глаз и посмотрела на стенные часы.
– Сейчас три минуты одиннадцатого.
– Потому что ты опаздываешь, голубушка.
Всхлипнув, Шик повесила трубку, всё той же нетвердой походкой побрела в свою комнату и забралась под одеяло.
Через двадцать восемь секунд она вскочила с душераздирающим криком:
– Черити!!! Двенадцать литров черного кофе, пожа-а-а-а-алуйста!
Душ занял две минуты, кофе еще две, макияж и прическа девять. Для выбора наряда, однако, пришлось сосредоточиться. К французскому кутюрье нужен подход.
– Изысканность, сдержанность… У меня есть костюмчик цвета мимозы с вишневым поясом.
В одном поясе и пристегнутых к нему чулках она нырнула в недра гардероба, потом стенного шкафа. Вскипела, не находя того, что искала, заметалась, размахивая руками… С верхней полки лавиной ссыпались четыре шляпные картонки. Покатилась по полу розовая шляпка (одолженная у Пейдж), за ней еще одна, с фиалками (Урсулина), следом соломенная с лентой (ее) и, наконец… четыре книги!
С минуту она тупо смотрела на них, как смотрела бы, упав, на разбитую коленку. Или на заплесневевший сто лет назад кусочек сыра.
Шик никогда не держала у себя книг.
Кроме этих четырех.
Которые, собственно, были не ее. И она их никогда не открывала.
Это были книги из книжного магазина Трумана в Гринвич-Виллидж. В один ужасный снежный вечер она принесла их домой и забросила в шкаф в обиде и ярости, с надеждой забыть о них навсегда.
Она подняла одну, которая, упав, раскрылась. Разгладила помявшуюся от падения страницу, прочла начало: «Каждый вечер Лусия Холли писала мужу, который сражался где-то в Тихом океане».
Шик захлопнула книгу. Посмотрела на корешок, и вдруг чья-то злая рука так сжала ей сердце, что перехватило дух. Она слышала свое частое дыхание, в носу захлюпало. Пришлось сесть прямо на пол.
Время поджимало, но она прочла названия. «Кровавая жатва», «По эту сторону рая», «Сорок пять», «Глухая стена»[61]. Они ничего не говорили Шик, да и имена авторов тоже. Какой-то фильм она, может быть, видела, но не была уверена.
Зато она до удушья отчетливо помнила, как Уайти пулей вылетел из магазина, оставив пакет с купленными книгами, забыв обо всём… Забыв о ней, Шик[62].
Он бросил ее и бежал в ночь, в снегопад, бежал, бежал, если бы знать, от чего… А перед этим маленькая девочка – как бишь ее звали? Нелли? Минни? Тилли? – и ее мать говорили с ним о каком-то жутком происшествии в поезде, о девушке… Вот после этого он и убежал из магазина сломя голову.
И больше она его не видела.
Шик чувствовала, догадывалась – нет, она
Наверняка эта девушка его бросила. В этом самом поезде, на перроне затерянного в глуши вокзала, наверно, под проливным дождем, как Богарта в «Касабланке». Иностранка (предположила Шик), которая бежала сюда на время войны и уехала на родину, в далекую европейскую страну – одну из тех, чьи названия кончаются на
