– Нет, заклинаю вас, – жеманно залепетала она с видом испуганной лани. – Если вы меня тронете, если только коснетесь моего уха… Я вас укушу!
Она выгнулась в крепко обнимавших ее руках.
– Я откушу вам ухо… или сорву этот жуткий галстук!
–
Их друзья свистели, притопывали, отбивали ритм ложечками по стаканам.
– Вот только галстук у меня из «Сакса», мне его подарила мамочка! – захныкал Уэйн, накрыв голову салфеткой. – Так что лучше съешь меня… Ай! Пейдж меня вправду укусила!
Теперь все вокруг топотом, криками, свистом оценивали пародийную версию сцены, которую они играли на уроке.
– Ухо вкуснее с расплавленным чеддером! – прозвучал тонкий голосок Бобби.
– Занавес! – хором выкрикнули остальные.
Уэйн и Пейдж рухнули на диванчик, все потеснились, попадали друг на друга, визжа и хохоча как безумные.
– К черту опережение, смертельный-недуг-актера! – протянул нараспев Уэйн, состроив изысканно-пренебрежительную мину Лестера Лэнга. – Мы импровизируем!
– Импровизируем! – повторила Пейдж.
Компания недолго усидела за столиком, все вскочили и завертелись в ритмах
Пейдж осталась на пустом диванчике. Сидела одна, забившись в уголок. Допивая остатки последней колы, потихоньку переводила дыхание. Никогда с тех пор, как Эддисон захлопнул дверь за ней и их романом, она не чувствовала себя такой несчастной, такой уязвимой.
Днем, когда Хэдли работала в киоске, она любила, если не было наплыва покупателей, наблюдать за привычками 7-й авеню. Она издалека узнавала светловолосого юношу, который всегда выходил с вокзала в полдень и возвращался вечером. В первый раз, уже давно, когда она увидела его со спины в непромокаемом плаще, ей показалось, что это Арлан.
Была еще молодая пара, которая всегда ссорилась, но, расставаясь у входа в вокзал, пылко целовалась. И дама, которая покупала у нее пончик с корицей и ела его на одном и том же месте, в уголке террасы, когда день подходил к концу.
Еще вчера ее взгляд зацепился за силуэт молодого солдата, чьи светлые волосы на солнце казались соломенными. Сердце зашлось, она пулей вылетела из киоска… Разумеется, это был не
– Разогреть тебе блинчик? – спросила она Купа, своего соседа, торговавшего прямо на тротуаре. – Я нажарила слишком много.
Шестнадцатилетний Купер продавал с деревянного ящика сдобные крендели, нанизанные на жердочки, точно дуги на деревянных лошадках.
Каждый вечер перед закрытием Хэдли заворачивала для него в вощеную бумагу непроданные пончики и блинчики. Она специально пекла побольше. Посыпав сахаром блинчик, блестящий от горячего масла, она дала его парнишке.
– Я тебя люблю! – расплылся он в улыбке, проглотив первый кусок. – Выходи за меня замуж.
– Не могу. Ты же знаешь, что мое сердце занято.
– Брось! – отмахнулся он, пожав худыми плечами, на которых мешком висел свитер. – Любовные истории – как телефонный справочник, всегда знаешь, чем кончится. Як, Янг или Яшпшибушек… если, конечно, жить в стране, где есть Яшпшибушеки.
Хэдли начала прибираться в киоске. Дело шло к вечеру, скоро закрываться.
– А почему не
– Любовь? – задумался он с полным ртом. – Находка для сочинителей песен, чтобы положить в карман миллионы?
– А постреленок-то прав, – сказал кто-то рядом.
– Ванда!
Подруги не виделись с того вечера, когда Хэдли уволили из «Платинума». Они крепко обнялись. Ванда, в строгом костюме няни из богатых кварталов, держала за руки двух очаровательных мальчуганов. Засыпав ее вопросами о Пегги, еще одной сигарет-гёрл из клуба, и о Нелл, гардеробщице, Хэдли быстро приготовила стаканчик кофе.
– Рэм Боуэн часто о тебе спрашивает.
Тромбонист «Платинума» всегда неровно дышал к Хэдли.
– Сколько им лет? Они уже говорят? – спросила она, показывая на малышей.
– Два и три с половиной. Да, такие болтуны. Это сейчас они оробели, а через пять минут дадут фору Эду Салливану в конкурсе языков без костей.
Как Хэдли и многие другие, Ванда трудилась на двух работах – только так можно свести концы с концами в Нью-Йорке, когда платят мало. По ночам она продавала спички, скорее раздетая, чем одетая в костюм, единственным элементом которого, хоть что-то прикрывавшим, был большой атласный бант на попке. Днем, надев строгий жакет и накрахмаленный чепец, превращалась в няню респектабельного семейства. Больше всего на свете она боялась, как сама говорила Хэдли в ту пору, когда они вместе переодевались в раздевалке «Платинума», столкнуться у одного из столиков нос к носу с родителями малышей!
– Примерно ровесники Огдена, – заметила Хэдли, ставя кофе на прилавок. – А Огден не говорит.
– Говорить, как ходить, каждый начинает в свое время. Тебя это беспокоит?
