Мы общаемся друг с другом не словами, не мыслями и даже не жестами. Все сообщения скрыты в исполняемой нами музыке. В мелодию вплетены маленькие указатели, говорящие: «Если я сыграю так, то тебе нужно играть вот так». И вместе мы сплетаем музыкальный узор, созданный именно здесь и сейчас, подобного которому больше никто и никогда не услышит.
Мы превращаем эмоции в песню.
И когда мелодия меняется, у меня по шее вовсю струится пот. Скрипачка вырывается вперед, вознося музыку до крещендо, требуя всеобщего внимания. Остальные из нас на время приглушают звучание, и когда скрипка резко срывается вниз, мы начинаем играть новую песню.
Все в таверне издают ликующие возгласы и присоединяются к нам, исполняя припев:
Мои руки в буквальном смысле летают над лютней. Между припевами и куплетами есть лишь короткие паузы, всего в несколько нот. Именно поэтому мне всегда нравилась эта песня. Играть ее непросто, а петь – еще сложнее.
Вновь ликующий возглас. И второй припев.
Пальцы порхают по струнам. А я вдруг понимаю, что не знаю продолжения песни. Я бросаю взгляд на барабанщика. Он смотрит на меня. Как и скрипачка с флейтистом. Они явно чего-то ждут.
Рука замирает над лютней.
И на меня обрушивается тошнотворный, обжигающий ужас. Ведь голос, певший песню… принадлежал мне. Я исполняла куплеты и припевы. Мне тут же хочется сбежать, свернуться калачиком где-нибудь в углу и умереть быстрее, чем кончится песня.
Внезапно зал наполняет глубокий мужской голос. Он звучит словно из ниоткуда, когда поет продолжение:
Посетители таверны ликующе кричат в третий раз, а я высматриваю среди них того, кто поет. Теперь, когда первоначальный ужас схлынул, я машинально продолжаю перебирать струны лютни.
Взгляд выхватывает из толпы Дэвиена. Вместе со всеми он поет последний припев, чтобы закончить песню.
Музыканты продолжают играть. Я же отхожу от них к краю сцены и возвращаю лютню туда, где взяла. Щеки полыхают жарким пламенем, и когда я спускаюсь со сцены под аплодисменты кого-то из посетителей, то чувствую, что краснею еще сильнее. От стыда хочется опустить голову, но фейри дарят мне ободряющие улыбки, похлопывают по плечам, и когда я дохожу до Дэвиена, то тоже невольно начинаю улыбаться.
– Ты выглядишь ужасно самодовольной, – замечает он. Голос звучит расстроенно, но, судя по улыбке на лице, он впечатлен.
– Ну, не знаю насчет самодовольной. – Я оборачиваюсь на сцену, где все еще играют музыканты, а посетители по-прежнему танцуют и кружатся на площадке. Я только что закончила выступать, а уже хочу вновь туда вернуться. – Прежде я никогда ничем подобным не занималась. Но, как ни странно, мне очень понравилось, – признаюсь я как ему, так и себе самой.
Похоже, эти слова сильно удивляют Дэвиена, и он спешит сменить тему.
– Вообще-то тебе не следует бродить в одиночестве.
– Я думала, в Песнегрёзе безопасно.
– Так и есть.
– И Вэна посоветовала мне наслаждаться городом. Чем я и занимаюсь, – пожимаю я плечами. – К тому же я не одна. Со мной лучший гид во всем Песнегрёзе.
– Кстати, по поводу этого… – раздосадованно бросает Дэвиен и переводит взгляд на столик, за которым стояли мы с Рафом.
