Татьяна не возражала – пусть. Успокоить, приласкать дочь сама она не смогла бы сейчас. Огрубела и ожесточилась за последние годы – иначе невозможно было бы жить, работать, руководить людьми… Но как это нечестно, как внезапно, словно ножом из-за угла, когда они уже стали привыкать к мирной жизни, стали забывать страшные картины и строки из писем: своих и чужих, о разорванных снарядами, о сгоревших в танках, о разлетевшихся на части в воздухе, вместе с самолетом, засыпанных живьем землей, погребенных под толщей воды. Сейчас мир. Мир. И здесь фабрика «Пыреевские узоры», а еще утром дочь вышивала в этом цеху птичек на платье невесты… Красных на белом. Как эта кровь, похожая на клюквенное варенье, и первый снег за окном.
Нинкин вой стал прерывистым, потом перешел в судорожные всхлипывания, а сейчас она уже тихо плакала, зарывшись лицом в брезентовый нагрудник комбинезона наладчика.
– Уведи ее отсюда, Витя, – не оборачиваясь, сказала Татьяна. – Домой уведи.
Нинка не сопротивлялась. Витя легко отстранил ее, обнял за плечи и вывел за дверь.
Татьяна, а за ней и примолкшая Люба, подошли к машине.
– Помощь нужна? – спросила Татьяна женщин.
– Чего уж тут помогать-то? – тяжело вздохнула одна. – Управились.
– Хороним завтра, – добавила вторая невпопад.
Остаток вечера и следующее утро прошли, как во сне. Татьяна даже не заметила перехода между этим днем и следующим. Сначала домыли машину и протерли пол вокруг, потом, остывшую, насухо вытерли. Люба осталась в цеху, а Татьяна вернулась в казарму, на пороге столкнувшись с выходившим наладчиком. Он жил не здесь – снимал угол в железнорудной слободе.
– Долго ты, – вырвалась у Татьяны, прежде чем она успела осознать, что говорит.
– Ждал, пока уснет. Сильно плакала, – просто ответил он, распрощался и зашагал своей дорогой.
Она некоторое время смотрела ему вслед, потом вошла внутрь.
Нинка спала, свернувшись калачиком и мирно посапывая. Дышала ровно, и во сне ее мордашка казалось совсем детской. Татьяна осторожно, чтоб не разбудить дочь, присела на кровать и погладила Нинку по волосам.
– Где-то сейчас твой папа? – спросила она то ли дочку, то ли себя, то ли кого-то наверху, кто, возможно, смотрел равнодушно на их горькое одиночество. Если кто-то вообще был там, наверху.
Старалась гнать пронзающую холодным железом мысль: а вдруг и муж тоже – как этот. Вот так же. Раз – и горелые окровавленные ошметки. Лучше уж – «пропал без вести».
Она встала, голова слегка закружилась, и Татьяна схватилась за косяк. Нет, поняла она. Лучше знать правду. Всегда лучше знать правду. Тогда можно решить – как жить с ней.
Хотела, было, сесть за отчеты – но вспомнила, что писать их не для кого.
Гроб, быстро сбитый из досок, был закрытым. Татьяна пришла, постояла среди баб – родственников у погибшего не было, или они просто не успели узнать и доехать, послушала прощальное слово – короткое, никто не знал внезапно возникшего начальника – и ко времени была на работе. Нинка совсем оправилась и как ни в чем не бывало дошивала своих птичек. Женщины работали, жужжали машинками, доделывая заказ и пересказывая вчерашние ужасы. Не видевшие трагедию с недоумением косились на гладильный аппарат: в историю не верилось. Как это могло случиться? Начальник, говорят, трезвый был. Не сама же машина на него кинулась.
«Что мы будем делать завтра?» – вздыхала Татьяна. Других заказов не поступало – и не предвиделось.
В целом день протекал, как обычно. Только неожиданно заскочил Витя и принес Нинке пряник – большой, лакированный, фигурный по краям. Небось, получил в оплату халтурки, – поняла Татьяна. Никто, кроме нее и Шурочки, не видел засветившихся радостью Нинкиных глаз. Витя тут же убежал работать, а пряник Нинка спрятала, и игла так и замелькала у нее в руках – в два раза быстрее, в десять – искуснее. Птичка выходила как живая, она уже не просто сидела на ветке – она пела, раскрыв крылышки.
К концу смены на фабрике появилась почтальонша, и все женщины разом подняли головы. Каждое утро она бросала газеты в почтовый ящик в казарме, а сюда, кажется, и не приходила никогда. Писем давно никто не получал.
– Кому, Катя? – чужим голосом воскликнула Татьяна, прижимая рукой рвущееся наружу сердце.
Почтальонша оглядела непонятным взглядом цех и только потом ответила:
– Всем.
… Писали сыновья и внуки. Женихи, братья и мужья. И Нинкин отец.
Они возвращались. Живые. Невредимые. Домой. Все. Такого огромного счастья сразу просто не могло быть – но, кажется, оно все-таки было.
Швеи теребили в руках бумажные треугольники, разворачивали, зачитывали друг другу, плакали, прижимали к груди, обнимались, смеялись, вскакивали с мест, пускаясь в пляс, садились обратно и строчили, строчили на машинках с удвоенным рвением. Бабке Наде тоже пришло письмо – нес фронтов.
Невестка родила сына. Назвали Степаном, как дедушку.
– Степушка, – плакала бабка, не стесняясь, не сдерживаясь. – Степа…
