Она знала что Ванечка, ее младший, приезжал на два дня домой, к жене, получив отпуск в награду за мужество. Но о том, что Дусе, невестке, удалось забеременеть, та не сообщала. И вот теперь – нежданный подарок. Писала, что мальчик очень похож на Ваню – и назвала бы Ваней, но муж при жизни просил непременно дать ребенку имя своего отца.
– Родные мои, милые, – шептала бабка Надя, и швеи, оставив ненадолго каждая свое счастье, собрались вокруг, скучились вокруг ее счастья – самого сильного из всех.
Постепенно женщины успокоились, угомонились, разошлись по рабочим местам, и уже обрывали нитки, завязывая узлы и готовясь гладить законченные изделия.
– Я, как всегда, за гладилку? – Шура двинулась к машине.
– Нет! Стой!
Крик бабки Нади прозвучал, как сигнальная сирена. Как визг мотора вражеского самолета.
Шурочка остановилась.
– Не туда, – сурово отчеканила бабка. Как будто и не плакала только что слезами умиления. – Вон, к той. Которая дымит. А эту мы накроем – и не ты! Пусть Витя.
Шурочка ахнула.
И все поняли.
Дни сменялись днями. Вернулись мужики – многие как-то до последнего не верили, что обошлось. Вернулся и Егор – муж Татьяны и отец Нинки. Высоченный, под два метра, худой, кареглазый, похожий на собственную тень – с громадными ступнями и кулаками, с вечной щетиной и новой татуировкой «7456324/1» на предплечье. Он рассказал, как случилось, что они пропали без вести:
– Высадили нас на берег, мы ждали, будет горячая встреча, пулеметы – а там ни черта. Начальство и придумало – вперед и вверх, там пески, потом горы… Два дня мы вперед перли, полковник уже с нарочным письмо послал – мол, планируем выйти в тыл противника и опрокинуть его… А потом нас в ущелье зажали, между крупнокалиберными пулеметами. Драться не с кем, бежать некуда. Сложили оружие, и ни один из наших не ушел – так что в штабе даже и не узнали. А полк формировали здесь же, в Картамарах, там почитай каждый третий – из Пыреевска, мы одиннадцать месяцев в плену провели, а потом охрана исчезла, ворота открывают – мол, победа, выиграли…
Вместе с Егором вернулись многие. В Пыреевске всегда были железорудные карьер и шахта. Карьер работал всю войну – а вот шахту закрывали, там без мужиков вообще не справиться.
Сейчас шахту расконсервировали, и Егор вместе со многими другими вернулся под землю. Несколько недель он был совсем никаким – ласка урывками, ни выслушать нормально, ни помощи по дому. Татьяна переживала, укоряла себя – мол, радоваться надо, что живой вернулся – но при этом не могла избавиться от желания попрекнуть мужа в том, что он словно потух.
А потом – отошел понемногу. И постель отогрел, и слушал с удовольствием про работу, нет-нет да вставляя слово. Начал осматриваться, соображать – хотя еще недавно казалось, что ему вообще все равно. Потребовал, чтобы Нинка бросала работу на фабрике и шла в училище, на бухгалтера или повара.
Нинка, конечно же, отказалась. Она так не могла. Когда на фабрике заказов не было – ходила туда каждый день, отъедая у подруг хлеб. А когда пошли заказы, да не разовые, а «на вырост», еще и из другой страны, на работу с покрывалами и занавесями, она тем более не могла уйти в кусты. Сейчас требовалось за несколько месяцев сделать гигантский объем, и тогда фабрика получит заказов еще на несколько лет. Обновили машинки, в гладильном станке полностью заменили нагревательный блок на современный. Теперь не то что не дымит – лет сорок будет, как новый.
Работай и работай. Куда ж тут уходить.
– Главное, – выпрастывал из кулака указательный палец Егор, – война кончилась. Что подруг подведешь – не беспокойся, не подведешь. Мать, скажи Нинке.
– Тебе самой решать, доча, – уходила в сторону Татьяна.
Витька за зиму вытянулся и возмужал – из нескладного подростка превратился в небольшого мужичка, даже щетина полезла, хотя и мягкая пока. Он всячески показывал, что в отношении Нинки намерения у него самые что ни на есть серьезные, хотя Татьяна несколько раз издалека видела, как дети целуются.
На крайний случай, думала Татьяна, поженим. Хотя выдавать дочку замуж в шестнадцать не хотелось – но еще меньше хотелось передавить запретами.
К исходу зимы кто-то проговорился про станок, и Егор ночью, оглаживая перед сном жену, спросил:
– Говорят, зажевала ваша гладилка капитана Рогожу…
– Кто старое помянет… – неопределенно ответила Татьяна. – Не в мою смену.
Егор перекатил жену на себя сверху, зажал ее лицо между ладоней, нежно прикоснулся губами к губам и сказал:
– Расскажешь завтра, что знаешь?
Татьяна не хотела касаться этой темы никоим образом, но чтобы прямо сейчас прекратить разговор, согласилась:
– Расскажу.
Наутро он ушел в шахту, Татьяна с Нинкой – на фабрику, потом водоворот дел закрутил их, но вечером оказалось, что Егор обещанного не забыл. Они с Татьяной вышли на улицу и под руку пошли по Липовой в сторону Аксаковских Прудов.
Тут-то она ему и выложила все как есть. Как задымил станок, как пришел Витька-наладчик – да, да, который к Нинке ходит – и как баба Надя рассказала про прошлые смерть и удачу.
