Черт, черт! Я не видел сына полгода! Мне хотелось обнять его, растормошить, спросить, как дела, есть ли у него друзья, о чем он мечтает… Но время, гребаное время! Ему на занятия, а мне – принимать пищу. Иначе «решетка» мне устроит.
Игорь поднял на меня взгляд, и я увидел в его синих-синих, как у Марины, глазах удивление. Но только на секунду.
– Я не говорил «лед», – ровным голосом произнес мой двенадцатилетний отпрыск. – Я сказал «остынь до сердца».
Я вздрогнул.
– Как… почему «до сердца?» – пробормотал я.
– Потому что если бы я сказал «остынь» без определения границ, с вероятностью шестьдесят процентов команда могла быть воспринята ее организмом как абсолютная. А мне не хочется, чтобы Лада умерла. Мне с ней интересно.
Вот это вот «мне с ней интересно» он сказал так, что меня обдало, на сей раз, могильным холодом.
– Сынок, а почему ты приказал ей остынуть? – выговорил я, промокая пот со лба.
– Я не приказывал, – возразил Игорь. – Я попросил.
– Но ведь…
Я замолчал, в замешательстве. Трудно объяснить двенадцатилетнему пацану, что код-слово – довольно примитивная программа. И она не улавливает эмоциональных оттенков. Дал команду – дал приказ.
– И как по-твоему: эта девочка… Лада, выполнила твою просьбу?
– Да. Все хорошо. Мы друзья.
– А вот директор говорит что… Ее родители… Словом, что ты нанес ей вред.
– Он ошибается!
На этот раз сын реагировал более бурно. Даже мимика появилась.
– Теперь все хорошо. Для нее же самой хорошо! Она перестала смотреть на меня глазами голодного теленка.
– Кого?!
Что за чертовщина происходит? Какие телята на Цирцее-2? Да и на нашей старушке-Земле просто так не встретишь телят, тем более – голодных! Где он этого набрался? Словно прочитав мои мысли, сын пожал плечами и пояснил:
– Мама так говорила. А что?
Вот тут уже я сам «похолодел до сердца». И не стал уточнять, про кого ему в таком ключе рассказывала мама.
Я «сидел» – вернее, подвергался вынужденному ограничению свободы, Марину видел только изредка, поскольку она почти всегда была с малышом. На нянек я ведь ей не заработал – все потерял. Она стоически терпела, я помогал как мог. Работать и зарабатывать не запрещалось. Запрещалось развлекаться и… своевольничать. Добропорядочный гражданин из меня вышел хоть куда. Но однажды она сказала мне:
– Уйди. Я так не могу больше.
– Почему? – вздрогнул я.
Хотя, признаю, вопрос был тупой. Умнее было бы уточнить, чего именно она не может.
– Ты смотришь на меня глазами голодного теленка. И я чувствую себя виноватой. Во всем. И в том что не могу быть с тобой, и в том что ты из-за меня…
– Не из-за тебя! – начал было возражать я, но она перебила:
– Из-за меня, из-за меня. Чтобы у нас с Игорем все было. В результате, у нас все равно ничего нет, а ты мотаешь срок. Прекрасно.
– Ну зачем такие выражения. Это стереотипы. Я же здесь, с вами…
– Здесь, с нами, – повторила Марина. – Но ты как неживой. Как выжатый. Ты… как будто… Словно кто-то из нас умер, Дима, ты или я – не знаю. Я прошу тебя: уйди. Так будет лучше.
И я ушел. Далеко улететь я не мог, пришлось оставаться на Земле. Просто поменял город, это не запрещалось. Можно было даже сменить страну, но мне не хотелось быть так далеко от них. И напрасно. Потому что через пару лет они все равно перебрались на Цирцею. Игоря определили в школу-пансион, а Марина устроилась на хладокомбинат. Делала мороженое. Продавщица льда.
Закаты на Цирцее-2 гораздо приятнее: небо темно-синее, а звезда нежно-алая. Впрочем, закат такая штука: он прекрасен везде и всегда. Вот только печален, зараза.
Я ждал Марину на диком пляже, стоя босыми ступнями на песке. Песок мягкий, но удивительно упругий. Снимает усталость, накопленную за день, но в него не проваливаешься. Искусственный, конечно. Но сделан удачно, надо отдать справедливость.
Водоем с такими же искусственными волнами плескался у моих ног. Почти как настоящий, если не знать – ине отличишь.
Марина появилась почему-то не со стороны города, а со стороны центрального пляжа.
– Решила прогуляться, – смущенно, как в далекой юности, пояснила она, отвечая на немой вопрос. – Мне надо было подумать.
– О чем? – усмехнулся я. – Стоит ли встречаться со мной здесь?
– Ну… да.
Она посмотрела на кончики своих туфель.
Какая честная женщина! Да и всегда была.
– Иди ко мне, Марина, – сказал я.
И она, естественно, пошла.
Два раза в месяц – это мало. Это чертовски мало. Это надругательство над человеческой природой. Но зато этот вожделенный секс становится таким счастьем, что чувствуешь себя на вершине блаженства. Как идиот. Как подросток. Как… Ну не хочется награждать себя всякими нелестными эпитетами. Это не по моей вине, в конце концов. То есть, по моей, конечно. Но не из-за того, что женщины обходят меня стороной.
Я сам вынужден их обходить.
Однажды я убедился на практике – что будет, если нарушить квоту.
