Оленин, не отвечая, шагал вперед, не замечая холода. Его шуба была распахнута, голова непокрыта.
– Эк тебя корежит, дружище, – ухмыльнулся Самойлович. – Задело за живое?
– Саломея погубила не только пророка… она погубила всех… Ирода… свою мать Иродиаду… себя…
– Поедем? – дернул его за рукав Самойлович.
– Оставь меня… я пройдусь…
Его лоб пылал, сердце колотилось, мысли путались.
– Помилуй, граф, простынешь, а мне потом отвечай перед твоей Эммой…
Оленин не помнил, как оказался дома. Лицо жены казалось кривым, расплывшимся и лоснистым. Она не ожидала гостей и смутилась, представ перед Самойловичем в домашнем платье, без прически. После изумительной, тонкой красоты Иды Рубинштейн смотреть на нее было противно. Оленина чуть не стошнило.
Зато гость вовсю любезничал с растерянной и оттого неловкой хозяйкой.
– Ты плут, Оленин! Скрывать от меня такую прелесть! Такую милую, очаровательную графинюшку! Ты преступник, мой друг!
Кажется, он открыто флиртовал с Эммой, но Оленину было плевать. Он думал только об Иде… Толстушка-жена с ее пошлыми кудряшками и купеческим румянцем выводила его из себя.
Однако Самойловича ничуть не коробили ужимки Эммы. Он слушал ее глупый лепет, жеманное хихиканье… и рассыпался в комплиментах.
– Подай водки! – приказал граф сонному лакею.
Он упился вусмерть, в одиночку опустошая рюмку за рюмкой. Самойлович отказался от угощения, развлекаясь обществом Эммы. Что нашептывал он в ее розовые, пахнущие лавандовой водой ушки? Бог весть…
В пьяном бреду приятель казался Оленину монстром. Из его ноздрей как будто шел дым, черные кудри клубились на голове, скрывая острые рожки, из-под усов выглядывал зловещий оскал.
«Это посланец Иды! – дошло наконец до графа. – Ее слуга! Он явился искушать меня…»
В чем заключалось это искушение, Оленин не знал. Он страшно, нечеловечески устал. Зверь внутри него захмелел, свернулся и уснул. Веки графа смежились, голова склонилась…
– Ему плохо! – испугалась жена.
– Ему хорошо… – посмеивался Самойлович.
Отставного офицера терзала невыносимая скука в чопорном аристократическом Петербурге. Сырые туманы наводили на него тоску, по ночам болела рана. Почему бы не позабавиться, когда подвернулся случай? Почему бы не пощекотать самолюбие напыщенного графа? Выгодно женился и почивает на лаврах…
Самойлович как бы невзначай скользнул ласкающим жестом по открытому плечику Эммы. Ее глаза подернулись влагой. Она отстранилась, залившись краской. В вырезе ее платья соблазнительно вздымались полукружья грудей.
