Небось Оленин не балует жену нежностью и давно не испытывает к ней страсти. Супружеский долг убивает любовь, как стальная игла – трепетную бабочку. Та уже не взлетит…
– Он вас не стоит, Эмма, – заговорил Самойлович, касаясь губами ее уха. – Вы дивная роза, а граф – ленивый садовник…
Его рука потянулась к колену молодой женщины. Какое же оно теплое, гладкое и круглое… не то что у Иды…
Ида угловата, остроконечна, подобна неумолимому клинку. Ее не вырвешь из сердца. Такие, как она, не греют – сжигают дотла. Однако отставной офицер не собирался превращаться в угли. Он заглянул в лицо смерти и постиг мимолетную прелесть бытия, где каждое мгновение сулит пиршество если не для духа, то для тела. И упускать сии дары – безмерная глупость.
Эмма задрожала. Она должна была бы встать и положить конец этакой непозволительной вольности. Но ее что-то останавливало. Медленная истома просыпалась в ее венах вместе с тайным желанием наказать Оленина за его холодность и пренебрежение. За его скупость, в конце концов…
Пальцы Самойловича проникли под ее юбку и наслаждались шелковистой мягкостью бедер. То, что при этом присутствовал муж, только подогревало его. Он ощутил неудержимое вожделение.
Эмма вскрикнула – он отступил, понимая, что в любую минуту может войти лакей или горничная. Его страсть вскипела, взбурлила и ударила в голову.
– Оленин изменяет вам… тебе… – шептал он Эмме, сильнее прижимаясь к ней. – Он влюблен в скандальную танцовщицу, Иду Рубинштейн. Без ума от нее. Она ужасная женщина, жестокая и ненасытная. Она высасывает кровь из мужчин… питается их силой… лишает рассудка…
Эмма задыхалась в его объятиях, молча пытаясь вырваться. Она смотрела на графа и понимала, что тот спит, пьяный и безразличный к ней. Закричи она сейчас, разбуди его… сама же и окажется виноватой. Мол, допустила позор и прелюбодеяние на глазах у мужа. Поди доказывай, что ничего не было…
– Оленин дошел до того, что спит с горничными, – нашептывал ей змей-искуситель. – Он заставляет их одеваться в восточные шаровары, украшать волосы перьями… Он воображает, что ласкает Иду, совокупляется с Саломеей…
Эмма ощутила, как сползает с плеч лиф ее платья, и потеряла волю к сопротивлению. Рука гостя скользнула по ее груди, рванула дорогие кружева… крепкая мужская ладонь легла на ее рот. Оказавшись притиснутой к спинке дивана, графиня более не отбивалась. Она покорилась своей участи…
Москва. Наше время– Так вы не пациент? – удивленно протянула Сима, глядя на Лаврова.
– И пациент тоже…
– Значит, вы помогаете… – она хотела сказать «колдунье», но прикусила язык.
– Я помощник, – кивнул начальник охраны.
