Рука, державшая оружие, дрожала все сильнее. Гордей не мог понять: где он и кто он. Стоит ли за спиной Октис или перед распотрошенной жертвой цахари? Сам ли держит нож или видит это лишь со стороны. Сейчас ли это, или то он лишь вспоминает? А может быть, он и вовсе только персонаж истории – уже давно минувшей, рассказываемой в питейной. Оживший благодаря чьему-то бурному пьяному воображению – не в меру разыгравшемуся...
Это был он сам. Прямо сейчас. Гордей задыхался, давясь от буйства внутри себя, но никакой кукловод, никакая мертвая голова, не могли заставить его перестать чувствовать костяную рукоять в собственных онемевших пальцах.
Он разжал кисть. Клинок цахари соскочил вниз и мягко упал в грязь.
Он старался видеть в людях только хорошее, а они всегда поступали, как им вздумается.
– Прости меня, Октис. – Проговорил Гордей, и лишь тогда наваждение отступило. – На самом деле боголюбы никому не молятся. Ни Творцам, ни Богам. Незачем – никто не услышит...
Силы покинули его. Он вышел на берег и упал на колени, но те, кто обрек его на такое испытание, никуда не делись.
Октис развернулась.
– Прости за то, что сказал тогда – на скале. – Добавил он. – Нам всем в жизни хватало трудностей, но не стоило отвечать выпадом на выпад. Не в это я верю. А я верю. Верю!
Она внимательно посмотрела ему в глаза, а затем заметила нож цахари рядом с ним.
– Я больше не могу. – Заявил он, не отрицая свою причастность к оружию. – Что бы ты ни думала, я больше этого не выдержу. Тебе надо было сделать это еще там – на камнях. Пожалуйста, не отдавай им меня. Всеми Богами прошу! Творцами! За что так проклинать богоподобного? За что тебе – меня? Пожалей. Я сейчас прошу – убей здесь! – Закончил он, почти задыхаясь и сипя.
Октис повела взглядом поверх него, осматривая лес вокруг.
Ей не нужно было спрашивать, что все это значит. Она много раз видела подобное на войне. В глазах второй и третьей линии – своей, чужой. Всех тех юнцов, испугавшихся первого же боя. Или тех, кто браво держался несколько дней, а потом вмиг срывался, когда кончались силы. Она видела это в глазах сослуживец, ведомых. Всех уставших, загнанных, до смерти испуганных. И в своих собственных – готовых сдаться. Ей всегда что-то мешало сделать это. Честь перволинейной. Ответственность ведущей. То, чем была Октис Слеза. И другие. Ее ведомые. Как и она сама, ничего не прощающие Змеи. И Кудр, Зерка, Сейдин, Вороней, Светлотрав… они все уходили от нее, оставляя взамен лишь отпечаток в ее книге.
– А как же костер? – Спокойно сказала она. – Если я убью тебя, они все равно найдут твое тело.
Он в бессилии опустил голову, не зная, что ответить.
– Гордей. – Змея дождалась, пока обмякший книжник вновь поднимет к ней свои глаза. – Есть только один способ спасти твою душу – пройти этот путь до конца.
Гордей замер. Может быть, тогда – в лечебнице Древората – он и не ошибся, и Октис Слеза умела ставить перед собой цель и добиваться ее. А значит, все же она – именно тот человек, с которым стоит идти через Донный лес. Пускай она все также непредсказуема и опасна, пускай она все еще может предать его – он теперь сам знает, как это – но ему стало легче. Он ей поверил или хотя бы осознал, что сейчас в этом нуждается.
Горела маленькая тусклая лампа, такая же, как на досмотре в пропускной. При таком освещении тот стражник даже впритык не заметил ее косметики, призванной скрыть истинное происхождение танцовщицы. Хотя, наверное, ему было не до того. Теперь же вес краски только увеличился. Октис надела костюм, обтерла маслом все оголенные участки кожи, нацепила все бутафорские украшения. Она сидела, запрокинув голову и вытянув шею. Нависший над ней Вороней наносил на кожу ее лица меловую пудру. Лицо стало мертвенно бледным и таким бы оставалось, если бы импресарио не вернул углем очертания бровей и глаз. Он придал губам разный оттенок, размазав пальцем по нижней губе часть сажи.
– Настроение у тебя не боевое. – Заметил Вороней.
– Все это не так, как я себе представляла. Да и у тебя настрой, посмотрю, не шибко отличается.
