Танец сомкнутых век полностью

Он начинает с животных: это оказывается совсем просто. Константин вторгается в их разум слишком резко, слишком напористо, безвозвратно повреждая рассудок. Это неважно, пока они покорны его воле, а на аккуратность не хватает терпения. Затем приходит черёд Хранителей: чудовищных стражей острова, некогда бывших людьми, но превратившихся в монстров и отдавших себя на вечное служение Тысячеликому богу Тир-Фради, принявшему вид чудовищного дерева с множеством жутких масок-лиц на бугристом стволе и безраздельно властвующему над всем островом. 

Теперь Хранители будут служить ему. Дальние заставы — Альянса, Телемы — отличное место, чтобы попробовать свои силы, а заодно начать изматывать врага перед решающим ударом. Да, теперь, когда загадочные и устрашающие силы острова оказываются в его руках, Константин предельно чётко видит лицо настоящего врага: уродливое, искажённое злобой и обезображенное малихором лицо старого мира. Мира, который лжёт, предаёт, использует. Мира, на месте которого он построит новый.

Эта идея настолько увлекает его, что Константин почти совсем перестаёт заниматься наместничьими делами. Словно не думая, что среди его окружения найдётся не меньше десятка человек, торопящихся донести об этом эмиссару де Сарде. Словно позабыв, что Анна, его умница Анна, в отличие от них всех, способна смотреть куда глубже. Что она наперечёт знает все три десятка его легкомысленных улыбок и то, какие чувства он скрывает за каждой из них. Почти за каждой. Что она пойдёт за ним след-в-след, когда он будет ожидать этого меньше всего. Увидит то, что видеть пока не должна.

Не так. Совсем не так хотел он рассказать ей об этом. Но вот она, вот он, и вот Хранитель за его спиной.

— Дай мне немного времени, — просит он, изо всех сил надеясь, что она поймёт — как всегда понимала его, понимала лучше, чем кто-либо. — Прошу тебя, ещё немного времени — и я всё тебе объясню, обещаю.

О, он знает этот решительный огонь в её глазах, очень хорошо знает. А ещё он прекрасно понимает, как, несмотря на все просьбы и обещания, выглядит сейчас со стороны. И поэтому, обращаясь уже к Хранителю, он добавляет:

— Задержи её. Но ни за что на свете не смей причинить ей вред.

Он успеет. Он обязан успеть. Каждая новая связь, каждая протянутая струна шаг за шагом приближают его к главной цели: забрать себе всю силу Тысячеликого.

В следующий раз они с Анной встретятся лишь у подножия вулкана, в главном святилище Тысячеликого бога. Константину остаётся протянуть лишь несколько последних струн, чтобы занять его место. Чтобы стать богом самому. И тогда он уже готов. И тогда он наконец-таки может ответить на её смятённое «зачем?», ответить прямо и открыто:

— Ради тебя. Ради нас.

Он скажет ей больше. Скажет откровеннее. Обязательно скажет всё то, о чём молчал долгие годы. Ей нужно лишь протянуть руку, лишь прочертить по ней небольшой порез — как он сам делал десятки раз, устанавливая связи с островом, — и установить связь с ним. Отдать всего лишь немного своей крови, чтобы он смог отдать ей Силу. Лишь принять его раскрытую ладонь.

— Прошу тебя, Константин, остановись! Отзови зверей, отзови Хранителей! — умоляет она. — Мы придумаем, мы вместе с тобой обязательно придумаем, как всё исправить. Только не трогай тех, кто всегда сражался за нас!

— Они не нужны нам, — лишь улыбается в ответ Константин. — Нам с тобой больше никто не нужен.

Он предлагает ей вечность вместе. Он предлагает ей мир только для них двоих. Так почему же в её восхитительных глазах тёмного янтаря отражается такое горе? Почему протянутый кинжал дрожит в её руке? Почему по щекам текут слёзы?

Больно. Нечем дышать. Константин не сразу понимает, что произошло. А когда понимает…

— Как же так… — потрясённо выдыхает он, глядя на рукоять кинжала в собственной груди.

И не может вдохнуть снова, не может протолкнуть сквозь сведённое горло застывший горечью вопрос «за что?..». 

Холодно. Как жаль, что нет сил даже повернуть голову. Как жаль, что последним, что он увидит, будет лишь это запорошенное пеплом небо. Холодно. Говорят, перед самым концом не должно быть боли. Но ему больно. И с каждым мигом эта боль всё сильнее. Уже не от стали в его сердце. А от ввинчивающегося в уши, режущего угасающий слух надрывного воя на одной ноте. Так кричит от боли дикий зверь. Так кричит от горя и отчаянья человек. Единственный в его жизни любимый человек.

Над пепельным небом смыкается темнота.