Танец сомкнутых век полностью

Константин видит конец — трепещущее сердце в собственных руках. Он знает, понимает, чувствует так, словно всегда это знал: это конец всему, чем был Тир-Фради. Круг жизни замыкается, но Константин не видит нового начала. Лишь холодную темноту: теперь уже жуткую, пугающую, до костей промораживающую тело.

Константин хочет проснуться. Чёрная вода заливается в рот и нос, заполняет лёгкие, выжигает холодом.

Он хочет вдохнуть — и не может. Он хочет кричать — но никто не услышит. Он хочет позвать — но никто не придёт.

Губы размыкаются против воли, без выдоха, без звука — успеть, успеть, в последний раз успеть коснуться хотя бы беззвучным словом, хотя бы именем, хотя бы мыслью…

Чёрные волны внезапно отступают, истаивают, оставляя Константина в стремительно меняющемся пространстве. Оно следует за его взглядом, оно достраивается прямо на глазах, куда бы он ни посмотрел: здесь из пустоты по частям выступает деревянный стол, там — кусок картины на стене, тут — разрастается мозаикой фрагмент грязного дощатого пола.

А потом он видит Анну. Пространство вокруг неё искрится сильнее, быстрее, обретая узнаваемые очертания той дрянной таверны в портовом квартале старой Серены. Той самой его излюбленной таверны. 

Рядом с Анной из пустоты вырастает бутылка, два стакана. И Курт. Только вот стакан Курта нетронут. А Анна отпивает прямо из горла.

— Зелень, по-моему, тебе уже хватит, — хмурится Курт. — Пойдём, провожу тебя до дворца.

Анна мотает головой: 

— Останусь здесь. Буду пить до тех пор, пока меня не перестанет тошнить от себя самой.

— Обычно алкоголь даёт прямо противоположный эффект, — Курт фыркает. — Ты лучше поговори со мной, не молчи. Нельзя столько молчать, Зелень. Время ничего не меняет, знаю. И я, может, ничем не помогу. Но я пойму. Мне он ведь тоже был не чужим.

— Время — меняет, — глухо отзывается Анна. — Время делает хуже. Больнее.

— Я тебя знаю, Зелень. Ты сильная. Ты сможешь жить дальше. Потихоньку, помаленьку — сможешь.

— Уже не смогла.

— Что?

— Не смогла, Курт. Вот здесь… — она с нетрезвой резкостью стукает кулаком в солнечное сплетение: так сильно, что Константин будто наяву чувствует вибрацию в своей собственной груди. — Вот здесь — ничего нет больше. Я хожу, говорю, решаю проблемы, делаю то, что должна делать. А сама… Меня затягивает. Ш-ш-ш… Слышишь? Слышишь этот шелест? Это я по крупицам высыпаюсь в пустоту. Как песок. Ш-ш-ш… Ты ведь слышишь, да?

— Теперь я точно уверен: тебе хватит. Пойдём-ка.

— Это проклятое чувство долга — мне его в самое нутро забили раскалёнными гвоздями, прямо под рёбра — зачем? Чтобы оно жгло и калечило мне сердце, если оно с этим грёбаным долгом будет не согласно? У них отлично получилось.

— Ты ведь понимаешь, что поступила правильно? — Курт говорит это по-прежнему хмуро, однако Анна отчего-то принимается хохотать, будто услышала уморительную шутку.

Смеётся долго, надсадно, без тени веселья. Страшно.

Константин просыпается от удушья. Кажется, успело пройти так много времени, что в его плотно запечатанном убежище почти закончился воздух. Или же он не может дышать из-за сдавившей грудь боли. Её боли. Его боли.

Что это? Сон? Реальность? Жестокая игра сознания? Не важно.

Он придёт за ней. Он не оставит её одну посреди всей этой грязи. Он придёт, чего бы ему это ни стоило.

Земля вокруг покрыта пеплом. Как долго он пробыл без сознания? Константин смотрит по сторонам и никак не может избавиться от стойкого чувства дежавю: всё уже было так, почти так — пепел, тяжёлый воздух, ржаво-рыжая листва желтеющих деревьев вокруг… 

Желтеющих? Весной?.. Константин присматривается внимательнее и с удивлением отмечает: пожелтела лишь хвоя древесных исполинов, похожих на кедры. Листья же иных деревьев свернулись бурыми трубочками, будто опалённые огнём. 

С потухшего вулкана тянутся вниз длинные языки сизого тумана.

Ему никогда не нравилось это место, нет смысла задерживаться здесь и теперь.

Константин прислушивается к себе, прислушивается к песне острова в своей крови, прислушивается к оркестру вибрирующих струн и с лёгким разочарованием осознаёт: Тысячеликий бог не был ключевой силой Тир-Фради. Он являлся, скорее, неким узлом, сосредоточием упорядоченности, превращения хаоса сущего во всеобщую слаженную песню. А это означало, что одного его Константину недостаточно. Нужно встать на его место и тянуть этот хаос из всего, что было с ним связано. До тех пор, пока вся эта сила не будет принадлежать ему одному. На это потребуется время. Это не то, чего он хотел, не так, как он планировал. Но Константин готов смириться и подождать: он больше не позволит излишней поспешности нарушить его планы.

Винбарр больше не говорит с ним. Проходит день, два, неделя, но он по-прежнему молчит. Константин не решается позвать его, чтобы проверить, здесь ли он ещё. Его вполне устроит, если Винбарр замолчит навсегда.