Константин машинально бросает взгляд на огромные часы в конце коридора: приятели ждут его у таверны через четверть часа. Он встряхивает головой, усилием воли загоняет черноту обратно внутрь себя и легко, почти непринуждённо отвечает:
— Нет.
— Но ты же одет для прогулки, — Анна удивлённо ведёт бровью.
— Я только что пришёл. Уже пришёл. К тебе. Помнишь, ты обещала показать мне ту новую монографию про остров, на который мы отправимся в следующем году? Про Тир-Фради.
— Пф-ф, ты бы ещё через год и вспомнил!
— Но вспомнил же.
Не позволяя опомниться, он увлекает Анну за собой, тащит в её комнату, настойчиво усаживает в большое кресло — детьми они запросто помещались в нём вдвоём. Ничего, сейчас поместятся тоже. Пусть далеко не так легко, как раньше, но так даже лучше: вновь плечом к плечу, головой к голове. Они читают. Читают про Тир-Фради: загадочный остров, открытый навтами каких-то неполных два десятка лет назад. Остров, за ресурсы которого тут же началась политическая грызня между Мостовым Альянсом и Телемой — к вящей выгоде Торгового Содружества, как всегда, взявшего на себя роль парламентёра. Остров, который населяют дикари, владеющие необъяснимой магией. Остров, где звери размером с гору, где куча богатств. Остров, над которым оказалась не властна кошмарная неизлечимая болезнь, уже не одно десятилетие чёрной опухолью расползающаяся по континенту: малихор. Остров, дающий надежду на лекарство. Остров, который манит обещанием свободы. Остров, на котором Константину предстоит стать наместником Торгового Содружества. Остров, на который отец планирует услать его с глаз долой. Но сейчас об этом можно не думать.
И лишь когда непривычная складка над её переносицей разгладится, когда Анна снова начнёт дышать свободнее, когда губы снова тронет улыбка, Константин бросит свой нарочито шутливый тон и стиснет её руку, нимало не заботясь о том, что слова прозвучат невпопад:
— Ты больше не будешь делать то, чего не хочешь. Я не позволю сделать тебя марионеткой в этих бесконечных интригах. Не позволю. Ни своему отцу, ни кому-либо ещё. Не позволю, слышишь?
Она жмёт его руку в ответ, со вздохом утыкается лбом в плечо. А Константин изо всех сил старается, чтобы его вновь не начало трясти от гнева. Чтобы она этого не почувствовала.
Отец лишь высокомерно приподнимет бровь в ответ на его требование. Скажет не лезть не в своё дело. Константин и не ждёт иного. И приходит в его кабинет вовсе не за этим. Он незаметно утаскивает запасной ключ, затем полночи тщательно изучает отцовские документы и наконец-таки находит то, что ищет. Вот оно: «Приступить к подготовке отплытия на Тир-Фради, отозвать всех участников экспедиции со сторонних поручений…». Документ без даты. Документ, в который отец пунктуально записывает всё, что потребуется для экспедиции. Полгода. Ещё полгода до начала сборов.
Константин аккуратно подписывает дату — завтрашнее число — запечатывает, оттискивает княжеский герб на сургуче, и столь же аккуратно перекладывает документ в стопку писем, подготовленных к отправке на утро. Конечно же, правда всплывёт. Но всплывёт тогда, когда распоряжения уже пойдут по рукам, когда подготовка будет идти полным ходом. Когда глава Торгового Содружества его светлость князь д’Орсе уже ни за что не согласится платить навтам огромную сумму за простой, чтобы вернуть отплытие к прежней дате.
Отцовского гнева Константин не опасался. Не привыкать, переживёт. А ещё вероятнее — отец даже и не подумает в сторону Константина, когда будет разбираться в ошибке. Того, что его «недостаточно достойный» сын был при этом
Тир-Фради. Константин был уверен — там его ждёт свобода. Свобода от вечного недовольства отца, от холода матери. Свобода от душных коридоров дворца, свобода от змеиного клубка интриг, вечно вьющегося вокруг княжеской семьи. Свобода от пыльных улиц Серены, где даже сам воздух пропитался запахом горелой человеческой плоти, запахом смерти. Свобода от страшного слова «малихор», мечом нависшего над всем континентом и не обошедшего и их семью, поразившего тётушку Ливи, мать Анны.
Свобода наконец-таки выразить себя так, как он этого хочет, а не как требуют от него другие. Требуют всю его жизнь.
Но на деле эта «свобода» заканчивается в тот момент, когда он спускается со сходни корабля, когда впервые садится в кресло наместника Новой Серены, словно наяву слыша, как клацают сомкнувшиеся на его щиколотках незримые кандалы.
Тут плохо. Наверное, даже хуже, чем дома. Хотя, пожалуй, так же. Просто дома он не был центром всего этого, не видел изнутри, как кипит этот котёл грязи и лицемерия — лишь ходил по его краю.
