Танго на цыпочках полностью

— Ты не понимаешь… Ты должен… Я с тобой. Пожалуйста! — Заготовленная заранее речь, несчастный плод утренних терзаний, вылетела из головы, когда он вышел из подъезда, такой незнакомый, опасный и сильный. Раньше Салаватов казался мне образцом утонченного джентльмена из "Унесенных ветром", а теперь он вылитый американский гангстер времен сухого закона. Только одет попроще: джинсы и майка без рукавов. На левом плече татуировка — переплетенные невиданным узором синие линии, похоже на кельтский орнамент. Ерунда, откуда на зоне взяться кельтскому орнаменту. А глаза по-прежнему холодные.

— Тимур, я не стану мешать, честно. Я… Мне очень нужно жить у тебя. Я заплачу! Честно!

Он вздохнул, потом, схватив меня за запястье, подтянул к себе, близко-близко и страшно-страшно, в жизни еще так страшно не было, море в глазах кипело яростью, а верхняя губа нервно дергалась.

— Слушай, девочка, — его слова пахли мятой и сигаретным дымом, — ты достаточно мне крови попортила, поэтому, прошу, уйди так, чтобы я тебя больше не видел!

— Но ты должен… Лара сказала, что ты должен ей за укол! Она сказала, что ты должен за тот укол, который в мастерской, что из-за него все началось.

Ну вот, сейчас Салаватов прикажет мне заткнуться и валить домой. Или сначала голову открутит? Голову жалко, и себя тоже жалко, еще жальче, чем голову. Рука, больно сжимавшая мое запястье — синяки обеспечены, тут и гадать нечего — разжалась, и Салаватов буркнул.

— Иди.

— Куда?

— Куда хотела. Ты же ко мне собиралась, так? Вот и иди, черт бы тебя побрал. Ключ у тебя есть.

А как он догадался?

Трапеза проходила в мрачном, словно сошедшем со страниц готического романа, зале. Несмотря на ясный день, было сумрачно — узкие стрельчатые окна под потолком почти не пропускали свет, а толстые восковые свечи в кованых подсвечниках чадили неимоверно. Про электрическую лампочку в этой глуши никто и слыхом не слыхивал. И Аполлон Бенедиктович, невзирая на слезящиеся от дыма глаза, изо всех сил старался сосредоточиться на деле.

Место во главе стола пустовало. Однако Палевич готов был поклясться, что кресло с высокой резной спинкой, похожее на трон, долго пустовать не будет. Но вот кто займет место покойного Олега? Николя или Наталья? Николай относительно трезв, смотрит исподлобья, словно на врага, и вяло ковыряется вилкой в тарелке. Пожалуй, он чересчур слаб, а слабых правителей троны не выносят, даже деревянные. Наталья? Сидит прямо, ровно. В глазах ни страха, ни сожаления, ничего. Они словно серое грозовое небо, когда не понятно, то ли сейчас тучи обрушатся на землю дождем рыжих молний, то ли рассеются.

Эх, на поэзию что-то потянуло. Пани Наталья улыбнулась, равнодушно так, вежливо, как улыбаются гостям, чье присутствие лишь терпят. Что ж, больше ему и не надо. Палевич переключил внимание на остальных гостей.

Итак, пан Юзеф, молод, горяч, такому бы в гусары, а не в доктора. С Натальи Камушевской глаз не сводит, а глядит, точно верующий на чудотворную икону. Может такой убить? Сложно сказать. Пожалуй, ради нее, своей единственной и неповторимой, убьет без долгих раздумий. И угрызениями совести мучиться не станет.