Ты оглядываешь здание суда… Огромный темный зал. Повсюду скамейки. Одинаковые скамейки, похожие на беспросветные дни. Скамейки для блох и клопов, для всякой швали и дряни. Скамейки для тебя. Ты садишься, взгляд задерживается на твоем адвокате. Твой адвокат роется в груде бумаг. Бумаг с дерьмом! Твой адвокат роется в груде бумаг, как бродяга роется в помойке. Он достает несколько листков! И вдруг ты понимаешь, что вся твоя жизнь — дерьмо и она зависит от этих бумажек. Аминь! Ты говоришь «Аминь!» Господу! Ты хочешь верить во всех Великих Богов. В Великого Бога индусов, в Великого Бога чернокожих, в Великого Бога мусульман, в Великого Бога евреев! Великий Бог — он здесь… Он здесь, прямо напротив тебя. Он смотрит на тебя с высоты креста. С высоты креста, повешенного на стену суда. Тебя будут судить! Ты будешь распят! Тебя подвесят за яйца! Тебя линчуют! Вау! Ты всего лишь несчастный муж, который хочет развестись… Твоя голова звенит, как колокол. Твоя голова-колокол звенит, звенит, звенит… Твой мозг плавится, покрывается коркой, как пирог в печке у булочника… Твой мозг не может понять, что ты тут делаешь, за что тебя судят и, возможно, осудят эти люди в черных одеждах, одеждах, напоминающих самую темную темницу, в которой глотают пыль мертвые и бесполезные дни. Судьи спокойно передвигаются туда-сюда, ведь они не запятнаны грехом развода, позорного развода, который ты тянешь за собой, как ядро каторжника. И теперь ты предстал перед высоким судом. Груз развода тяжел, он полностью ложится на твои плечи, невзирая на то, что у тебя вырвали опору твоей невиновности, о которой ты не перестаешь кричать, кричать где-то в самой глубине себя самого, хотя никто тебя сейчас не слышит. Это старинная арена, на которой дикие львы разрывают первых христиан. Сейчас ты на этой арене. Ты не способен понять, постичь горы макиавеллиевских планов, зародившихся в изобретательной и коварной головке Ники, злобствующей, как фурия. Она пытается последовательно сломить твое сопротивление, твою силу духа, чтобы ты превратился в беззащитного краба, лишенного твердого панциря, который хочет спрятаться в норе ее сердца, извергающего раскаленную лаву и раскаленную пену, такую же горячую и жгучую, как дьявольские жаровни ада. Судьи поджидают тебя с терпением затаившегося паука, без раздумья влезающего в твою судьбу, судьбу горемыки-пса, которому вот-вот отрежут и хвост, и яйца, отрежут рукой чернокожего хирурга, абсолютно не заботящегося о текущей крови и риске возникновения гангрены… Вау! Вау-ау-ау-ауау ау!
Даже муха, кружащая в липком воздухе суда, — не друг тебе! Где это вы видели, чтобы у обвиняемых были друзья? Ты сам — не друг себе, потому что какая-то твоя часть категорически отказывается находиться на скамье подсудимых. Потерянный, обескураженный, ты шепчешь: «An moué!» Действительно, в чем тебя обвиняют? Ты меня бесишь своим молчанием! В чем? Ну, дружище! А главное, кто тебя обвиняет?.. Вот она… Кто она-то? А, Ника! Но я не понимаю! Разве это не твоя жена? Разве это не мать твоих маленьких сорванцов? Разве такое возможно? О, она хочет, чтобы тебя осудили и вынесли приговор! Чтобы ты отправился в тюрьму! Потому что ты ее бросил! Ну, этого просто не может быть! И все-таки это есть!
Ника вся в праздничном. Она нацепила свои ангельские крылья, предназначенные для праздника невинных. Над ее головой светящийся ореол. Святая Дева Мария рядом с ней грешница. Она нарядилась так, как будто собралась на крещение или первое причастие. Она чувствует во рту вкус святой облатки. Блаженство! Аллилуйя! Так она себя видит. А что видишь ты? Женщину, увешанную драгоценностями, сломя голову ворвавшуюся в пьесу, в которой она автор, режиссер и актриса. Когда называют ее имя, она громко заявляет, она кричит, чтобы услышал каждый: «Это я. Это действительно я. Я подаю иск на своего мужа!» Чувствуется, что она готова к нападению, Ника, она готова бороться, затоптать любого, кто встанет на ее пути, затопить всю землю, опустошить, уничтожить…
