— Я отомщу за тебя, — обещает Джонни. — Только не уходи сразу. Обещаю прекрасное шоу.
— Ой, Джонни, ничего, переживу. Лишь бы заплатила.
Котенок входит, бодро виляя бедрами. В свои тридцать семь она еще очень хороша. Она садится в кресло и откровенно любуется собой в зеркале. Стилистка заканчивает превращать Котенка в пантеру. В женщину-катастрофу, в женщину-судьбу с хлыстиком в руке.
Котенок смотрит на себя, потом на отражение Джонни и зовет его жестом к себе.
— Иди посмотри! Нормально?
— Супер! Ты неотразима, — Джонни наклоняется и жарко шепчет Котенку в ухо.
— Почему опоздал?
— Прости, провожал двоюродную сестру на поезд! Сердишься?
— Так бы и отшлепала!
— Плеткой? — подогревает ее Джонни.
— Плеткой!
Котенок гадко улыбается и опять лезет Джонни под футболку.
— О! — восклицает Джонни в ответ, хотя ему больно. Он знает этих девушек с гадкими улыбками — они ждут в ответ восхищения. Они ищут в окружающих восхищения, только восхищение делает их существующими. И Джонни может дать его им. Что он возьмет за это? Он уже знает, как страшна будет его цена.
— Какие планы на вечер? — капризничает Котенок.
— Пока у меня только один план — ты! — выдыхает Джонни голосом тигра Шерхана.
Коготки впиваются еще глубже.
— О! Это сведет меня с ума! — говорит Джонни, высвобождаясь. — Жду тебя в студии.
Он уходит за дверь, и его лицо совершенно меняется. Почти скука. Хотя и не без агрессии. В глазах веселый огонек.
Вспыхивают софиты и съемочный зал освещается ровным белым светом. Котенок начитает принимать волнующие позы. Играет музыка. Джонни снимает. Женщина то пантера, то загадочный цветок, то ведьма. Она неплохая актриса, и Джонни интересно снимать. Но это не все, она приготовила для Джонни больше. Без объявления войны она начинает снимать платье, под которым у нее ничего нет.
— О! — подбадривает ее Джонни, продолжая делать снимки.
Котенок швыряет платье в Джонни и остается голой. Ее тело сверкает в огне софитов, словно белое пламя. Это пламя зажигает в глазах Джонни ответный огонь.
— Секунду! — он выбегает из студии.
— Куда ты? — Пламя сникает.
Котенок ходит по пустой студии и ждет. Она голая, ей холодно и скучно, она закутывается в плед и, не выдержав, приоткрывает дверь и выглядывает. Сначала она видит скучное лицо стилистки, сидящей на диване, а затем отражающуюся в зеркале парочку. Джонни и Настену. Рука Джонни, жилистая рука Джонни осторожно движется по ягодицам Настены. Она и он стоят, сплетенные в пылком объятии.
Котенок хватает попавшуюся под руку вазу и кидает ее, Джонни отступает и ваза разбивается о стену рядом с головой Насти. Настя звереет. Осколки попадают в стилистку, и она от себя добавляет немного страсти, швырнув в Котенка диванную подушку.
Начинается потасовка. Джонни хватает фотоаппарат и начинает снимать.
Финал сцены: Настена и Котенок изнеможденно замирают на полу в студии, и Джонни снимает последний кадр.
— По-моему, вышло отлично! — говорит Джонни ровным голосом.
— Ну ты и ублюдок! — выдыхает Котенок.
— Да. Я — ублюдок! — Джонни становится на колени около Котенка и нависает над ней.
Стилистка хлопает в ладоши.
— Было неплохо! Увидимся! — с этими словами она уходит.
Настя поднимается и, поправив платье, упирает руки в бока.
— А теперь, вашу мать, мы все втроем начнем делать уборку. Так что, Джонни, если у тебя и были планы на вечер, то они прямо сейчас изменились.
Джонни делает вид, что не ожидал этого.
Вечер. Темнота. В такт небесным огням мерцают огни земные. Шелестит листва. Далеко гремит дискотека. Редкие взбрехивания собак. С дороги доносится бибиканье машины. В соседнем доме тихо играет музыка. Телевизор включен, но работает молча. Мерный стук вилок о тарелки.
Рита тупит над пустой тарелкой. Наталья правит ей мозг:
— Она не думала о разводе! О разводе всегда надо думать! Мужик как дождь — сегодня есть, завтра нет! На себя надо надеяться!
А вот тут возмущается Игорян:
— Я бы попросил! У меня вот жена бросила детей. Двоих сыновей. Оба со мной.
Соня удивленно восклицает:
— Охренеть! Правда, Игорян? Да это в Книгу Гиннеса надо. А как так? У нас детей-то с матерью оставляют обычно.
Вообще-то Соня по первому впечатлению не так чтобы в восторге от Игоряна. Улыбка у него слишком уж елейная, но сообщение о том, что он отец-одиночка, сразу поднимает его статус.
— Алкоголизм — страшная штука, — вздыхает Игорян. — Даже судьи не сомневались.
— Я вот родила одну и вырастила, — занудным голосом сообщает Наталья. — Только на себя рассчитывала всегда. А мой обормот всю жизнь пробухал. Слава богу, сдох два года назад.
Слово «сдох» травмирует слух Сони. Она морщится.
— Доброты вам не занимать.
Все осуждающе смотрят на Наталью, но ее это не пугает.
— Нет у меня к нему никакой доброты — это верно. Двадцать лет школы и муж алкаш — и от доброты ничего не остается.
Внезапно Рита встает из-за стола.
— Извините, я пойду. Приятного аппетита.
Все провожают ее взглядами.
— Рит, ты куда? — окликает ее Игорян и поворачивается к Соне. — Что с ней?
— Не знаю. Пойду посмотрю.
