Наиболее крупная партия – в общей сложности около 120 штук – была направлена в Польшу, что позволило французской армии сформировать из них в 1919 году полк в составе созданного во Франции польского корпуса в качестве помощи только что получившей независимость Польской Республике. Танки приняли участие в Советско-польской войне 1920–1921 годов, но не слишком соответствовали ее маневренному характеру и не повлияли на исход противостояния (кроме всего прочего – из-за незначительности их количества)[142].
Между тем 120 единиц Renault, переданных Польше, на какое-то время выдвинули эту страну на четвертое по величине танкового парка место в мире, что подчеркивает исключительную скромность танковых сил после Первой мировой войны. Еще одной иллюстрацией этого служит Италия, занимавшая в описываемое время со своей сотней Fiat 3000 пятое место. Бельгия – следующая после Италии в Европе – обладала 49 танками, а Финляндия закупила в 1919 году 32 единицы Renault FT[143]. С полдюжины прочих европейских стран приобретали и того меньшие партии, в том числе Швейцария, которая обзавелась двумя машинами, и Швеция – одной для испытаний.
Небольшие количества отправились в более дальние путешествия, например, двенадцать машин в 1919 году в Бразилию, а Императорская японская армия получила небольшое число Renault из Франции и несколько Medium A из Британии. Советская Россия тоже приобрела Renault, но как трофеи, отбитые у белогвардейцев, которым танки прислали из все той же Франции во время Гражданской войны. К добытой в боях бронетехнике данной марки добавились впоследствии пятнадцать ее копий, построенных на Сормовском заводе в результате блестящего примера «обратного конструирования»[144]. Кроме того, Красная армия захватила 25 тяжелых Mark V из числа поставленных белым армиям Британией. Однако к 1923 году общее количество танков в распоряжении Красной армии составляло лишь 77[145].
Только Франция какое-то время после Первой мировой войны действительно располагала множеством танков – у нее осталось свыше 3000 Renault FT[146]. Во всем прочем мире на вооружении стояло меньше танков, ну а если добавить сюда престиж, которым пользовалась французская армия в тот период, ее танковые доктрины доминировали в течение нескольких лет. Однако внушительный парк военного времени устаревал и изнашивался, а новые идеи постепенно набирали силу и пробивали себе дорогу, пусть даже количество танков за пределами Франции оставалось пока довольно скромным.
Итоги Первой мировой войны подарили миру целую палитру мнений и версий относительно способов будущего применения танков. На одном полюсе находились те, кто утверждал, будто у бронетехники нет перспектив. На другом – завзятые новаторы, в умах которых армии будущего окончательно и бесповоротно превращались в этакие танковые флотилии.
Как характерный пример мнений из лагеря противников танков обычно приводят высказывание генерал-майора Л. Джексона, начальника главного управления вооружения и боевой техники, заявившего в декабре 1919 года перед аудиторией Королевского объединенного военно-научного общества следующее: «В сущности, танк – уродец. Обстоятельства, которые вызвали его к жизни, были исключительными, и повторение их маловероятно»[147]. Совершенно очевидно, что многим танки казались уместными только в условиях окопной войны, а повторения подобного кошмара всем бы хотелось избежать.
Другой полюс мнений наилучшим образом отражен в созданной еще во время войны книге «Наши бронетанковые войска» (Our Armoured Forces) капитана Жиффара ле Квесн Мартеля, служившего под началом полковника Фуллера в штабе танкового корпуса. В фантазии автора данного труда будущие сухопутные силы состояли едва ли не полностью из танков разных типов, в чем прослеживались ассоциации с основными категориями боевых кораблей описываемой эпохи[148]. Фуллер и сам проникся подобными идеями, написав сразу же после войны работы о «танковых флотах» и сражениях, которые в будущем будут «все больше и больше уподобляться морским битвам»[149].
Морская аллюзия вполне понятна, ведь военные корабли являли собой наиболее ранний пример подвижных огневых платформ, и именно такими, как правильно предвидел Фуллер, предстояло стать танкам[150]. Условия боевого применения кораблей и танков, как совершенно очевидно, весьма различаются, так что не стоило ждать от армий, что те станут сражаться на суше точно так же, как морские эскадры. Тем не менее даже и в 1931 году Фуллер продолжал пророчествовать, что танки «будут действовать образом, довольно сходным с флотом на море»[151].
