К нам подошел долговязый англичанин. Поздоровался за руку и на ломаном русском языке попросил у Макарыча интервью. Макарыч согласно кивнул головой. Англичанин задал вопрос: как воюют их танки на Ленинградском фронте? Мы оба слышали, что на Ленинградский фронт будто бы прибыли английские танки «Черчилль», но танкисты их не любят: машины маломаневреииы, имеют слабую броню и очень горят, так как работают на бензине.
— На ваших танках пока что воевать не пришлось, но товарищи говорили, что они слишком дымят, — откровенно сказал Макарыч.
— Это как понимать? — переспросил англичанин. — Разве ваши танки на газойле, плохом топливе, не дымят? — добавил он.
— Не в том смысле, — ответил Макарыч и продолжал: — Ваши танки, хотя и работают на бензине, но в бою горят от первого же прикосновения снаряда и дымят так, что ничего не видно, даже обещанного второго фронта.
У англичанина глаза от такого ответа стали большими, круглыми. Смутился, вынул трубку изо рта и кашлянул.
Рядом с нами стоял кто-то из представителей городских властей и, извинившись перед англичанином, осторожно взял меня и Макарыча под руки, сказал, что нам пора в госпиталь.
Было ясно, что интервью в таком духе продолжать нежелательно. Мы откланялись и ушли с вечера раньше времени. Дипломатов из нас не получилось.
Через две недели после вечера в Интерклубе я уговорил врачей отпустить меня в часть.
Обратный путь в Ленинград был таким же, как и в Архангельск, — через Вологду и Ладогу. В дороге я увидел и услышал много нового, интересного. Ведь теперь мне пришлось добираться до места на разных поездах — пассажирских и товарных, а то и просто на паровозе. Твердых расписаний для пассажирских поездов еще не было, а зеленую улицу давали товарнякам, которые доставляли груз на фронт.
Хоть и война, а пассажиров было много. Среди них большинство женщин. Много было раненых — кто с костылем, кто с грубо обструганной палкой. Некоторых сопровождали медицинские сестры, других, видимо, жены или родственники.
В Вологде пришлось сделать вынужденную остановку.
На вокзале узнал, что первый поезд пойдет до Кобоны еще не скоро. Я даже обрадовался этому — была у меня мечта встретиться с девушкой студенткой, с которой я переписывался. В то время тысячи девушек писали письма на фронт, адресованные солдатам, сержантам и офицерам. Вручили и мне такое письмо еще в конце 1941 года. И мое желание встретиться с девушкой, от которой два года приходили хорошие, теплые, полные уверенности в победе и благополучном возвращении письма, — это желание было закономерным.
Спросил милиционера, где находится ее институт. Оп сказал, что институт эвакуирован не то за 80, не то за 100 км от города. Транспорт туда почти не ходит, и он не знает, как можно мне помочь. Как ни жаль, а было ясно, что встрече не уждено состояться.
Возвращаясь на вокзал, я зашел в магазин. Просто так, посмотреть, ведь купить ничего нельзя было: все выдавалось по карточкам. И продавец, и немногочисленные покупатели обернулись ко мне. Спросили, что нужно. Мне было очень неловко. Я спросил спичек, хотя они мне были и не нужны. Тут же на прилавке появился коробок. Я поблагодарил и хотел уйти, но не тут-то было. Женщины обступили, засыпали вопросами: откуда, как там, на фронте? не видел ли случайно такого-то?..
Пришлось обстоятельно отвечать, что сам с Ленинградского фронта, возвращаюсь опять на фронт, что такого-то встречать не приходилось.
— А как же будешь там, на фронте, ведь рука-то подвязана? — спросила с тревогой пожилая женщина.
— Да это так, по привычке, а вообще все уже хорошо, — ответил я.
Когда я шел по улице, то замечал, как многие женщины внимательно всматривались в мое лицо, будто искали в нем какие-то знакомые им черты. И я, конечно, понимал, что у каждой из них кто-то на фронте — муж, брат, отец, жених, которых ждут, хотят увидеть, узнать о них. Между прочим, и я ловил себя на том, что в проходивших мимо людях тоже искал знакомых, надеялся на необыкновенный случай — а вдруг здесь увижу свою мать или сестер, которые смогли эвакуироваться сюда из далекой Украины, попавшей в оккупацию.
Вечером подошел поезд. Вместе с толпой я вышел на перрон и, как раненый, без особых трудностей попал в вагон. Он не отапливался и ехать было трудно. В пути поезд часто и подолгу стоял на полустанках. Люди выходили, набирали в различную посуду снег, пытались его растопить, чтобы попить воды. Только на больших станциях можно было взять воды и даже кипятку.
Через сутки выяснилось, что поезд до порта Кобона, куда я стремился, не пойдет. Уговорил машиниста товарного поезда взять к себе на паровоз. Меня даже угостили чаем. Я не отказался, потому что вконец продрог.
Кроме машиниста и его помощника был еще кочегар, прихрамывающий, в средних летах человек.
— Счастливый вы, — сказал он мне. — На фронт едете, а я вот отвоевался. Тоже был в танковых. На Волховском. В частях генерала Кононова. Может, слыхали? — спросил он.
— Да, слыхал, воевали хорошо.
