Этот сон перед пробуждением мне почему-то запомнился. Будто меня встречают мать, отец, сестры, друзья. Деревня какой была, такой и осталась. Кругом цветут сады. А к дому все идут и идут: соседи, знакомые. Они все рады моему приезду в отпуск. После войны. В чине капитана. С орденами. На лицах у всех радость. У матери на глазах слезы. Это слезы счастья. Я пытаюсь успокоить мать.
Не надо, не надо плакать, мама. Все хорошо. Ведь победа, и все радуются.
Но вдруг откуда-то появились солдаты в зеленом. Они то грозят, то снова прячутся. А наш батальон и я с ним идем вперед. Фашисты убегают. Друзья меня закрывают. Поддерживают. Я снова в танке, сажусь за рычаги, нажимаю педаль газа — танк идет на них, врагов. В линию рядом с моим танком идут танки товарищей. Их целая лавина. Я слышу могучий гул по всей ленинградской земле. Вижу, будто въехали мы на поляну. Кругом цветы, цветы, цветы… Товарищи уходят. А как же я? Открываю глаза, вижу — в землянке. Рядом кто-то в белом. Кругом тихо, спокойно.
— Где я?
Медсестра, прикрыв мне рот ладонью, говорит:
— Тихо, все хорошо. Вам надо помолчать…
А я смотрю на нее и глазам не верю. Ведь это же Надя, та самая девушка, с которой познакомился еще в сентябре 1941 года во время поездки из Лгалатово в Пушкин.
Надя тоже узнала меня, крепко сжала мото руку. И это было самое лучшее лекарство в эти минуты: встретиться почти с незнакомым человеком и в то же время кажущимся таким близким и родным! Надя бережно поправила мою раненую руку, сказала:
— Вас сейчас отправят в госпиталь, а мне пора — ждут, сегодня много раненых…
Мне стало не по себе. Никак не верилось, что из-за ранения в руку я должен оставить свой батальон, своих товарищей. И в какой момент!
Ведь блокада прорвана, и мне хотелось порадоваться победой вместе со своими фронтовыми друзьями. А тут жди отправки в госпиталь…
Ночью 18 января 1943 года нас, раненых, доставили в Манушкино, а через трое суток — в ленинградский госпиталь, что на Васильевском острове. Впервые с начала войны, попав на настоящую кровать и будучи еще слаб от потери крови, я спал целыми сутками. Даже когда просыпался, я думал о том, какими счастливыми должны быть люди, которые имеют возможность вот так спать без всяких ограничений. Однако уже через неделю белоснежная кровать и стены госпиталя стали злить. И не только меня, но и товарищей по палате — «ходячих». Хотелось немедленно уехать на фронт, в свои части. Да и не привыкли мы к таким порядкам, к такому обращению: осторожно, пейте вот это лекарство через час, а это через три, врач будет тогда-то…
Словом, на душе было муторно.
Пробовал уговорить врача Валентину Петровну отпустить в часть. Лицо у нее было усталое и строгое. Она выслушала меня и сказала:
— Нет, нельзя. — А потом добавила: — Мы вас эвакуируем на Большую землю.
— Как? — на меня словно вылили ушат воды.
— Так, — твердо выговорила она. И дала попять, что аудиенция окончена.
Я ушел в палату, лег на кровать, закрылся одеялом и все думал, думал. И по всему выходило, что изменить что-либо не в моих силах. Дело в том, что этот госпиталь выполнял роль как бы эвакуационного пункта. Мы, например, счастливчиками считали тех, кто остается здесь, в Ленинграде.
А на самом деле, оставались те, кто был еще не транспортабелен и находился в тяжелом состоянии. И как много старания и теплоты проявляли врачи, младший медицинский персонал, чтобы помочь раненым, вылечить их, спасти им жизнь. Так разве можно было на них обижаться?
Заботу о раненых проявляли, как могли, и жители Ленинграда. Ежедневно в проходной выстраивалась очередь, чтобы сдать свою кровь раненым. И были по-настоящему счастливы, когда им это удавалось. Ведь врачи не у всех брали кровь. Собственно, не у всех можно было ее брать. Для многих ленинградцев это, по существу, означало лишение жизни. Но люди просили, может быть не понимая или не желая понять, что это опасно, просили взять их кровь. И плакали, когда им отказывали. Врачи, раненые благодарили их от всего сердца, успокаивали, тепло прощались.
Раненых навещали дети. Они читали книги, газеты, подавали воду, костыли, халаты. Поправляли подушки. Прикрывали двери. Подкладывали в печки-времянки топливо. И улыбались, всегда улыбались. К ним относились одинаково тепло. Особенно любили детишек пожилые солдаты. Они усаживали их возле кровати, гладили, обнимали, вспоминали собственных детей, перебирая волосы на их головках. Отдавали им свои сухари, сахар. Дети отказывались, клали обратно — под подушку раненых. А если солдаты сердились и настаивали, то все равно они оставляли гостинцы на столике, когда уходили из палаты.
Бывали у нас и бабушки. Они штопали, подшивали, ухаживали за тяжело раненными, дежурили возле них.
Медицинских сестер не хватало. Они то и дело уезжали с ранеными, которые эвакуировались. Поэтому бабушки все ночи напролет были здесь. По первому зову они всегда появлялись рядом, и всегда с улыбкой, со словами «сыночек», «родненький».
И каждый, кто ощущал на себе заботу ленинградцев, на всю жизнь сохранит к ним любовь, будет беречь память о них до последнего дня.
