То, что его наградили Золотым Рыцарским крестом военных заслуг, преисполнило всех нас удовлетворением, несмотря на нашу грусть[89]. У всех нас были причины гордиться этим прекрасным танкистом. С улыбкой он рассказывал нам, что некогда остановил тридцатьчетверку топором, который всунул между гусеницей и ведущим колесом[90]. За что он и получил свое прозвище Щелкунчик.
Когда майор фон Лаухерт, капитан Эссер и обер-лейтенант Шеффер покинули полк, майор фон Кёссель был назначен командиром 1-го батальона. В нашем полку по традиции командиром мог стать лишь кто-то из «старой гвардии». Благодаря участию во многих операциях полка Детлев фон Кёссель был личностью хорошо известной. И не только в боях, но также и в мирное время он был близок нам всем как своим товариществом, так и своими розыгрышами. Его излучающая радость светлая натура пленяла всех нас. Для всех, кому повезло с ним долго общаться, он был воплощением танкиста. Ни о ком другом не ходило столько историй, как о нем. Он был самым жизнерадостным и одаренным человеком среди нас, всегда в своей тарелке, независимо от ситуации. Он был молод сердцем и светился счастьем изнутри, а также любил подтрунивать над теми, кто бывал чрезмерно серьезен. Фон Кёссель мог найти выход из любой ситуации и не позволял обстоятельствам взять над собой верх.
В радиопереговорах со своими ротами у него был свой неподражаемый стиль. Его приказы всегда были живыми, даже если не соответствовали армейским уставам по манере изложения. Его батальон следовал за ним слепо и почитал его, а он жил только для него. У Детлева фон Кёсселя всегда был план, и он всегда знал выход из любой ситуации. С ним всегда что-то случалось. Я никогда не видел его сбитым с толку. Поэтому иначе и быть не могло, что его имя стало легендой.
Не поклянусь, правда ли это, но я слышал, что он однажды полетел на частном французском самолете, до того ни разу не брав штурвал в руки. Я также не могу себе представить, как ему удалось провести три дня на берегу Днепра посреди позиций русских, прежде чем он выбрался и спасся, переплыв реку. Я лишь знаю, что с первыми лучами солнца он вдруг появился, небритый, усталый, осунувшийся – бледная копия самого себя. Однако он был не из тех людей, которые любят поговорить о себе.
19 июля 1943 года. Мы занимали позиции вдоль выступа фронта, который русские очевидным образом хотели расширить. Эскадрильи вражеских бомбардировщиков атаковали в таком количестве, которого мы доселе не видели. Русская артиллерия также вносила свой вклад в нашу «веселую» жизнь. У населенных пунктов, за которые мы вели бои, были знакомые нам названия: Кромы, Севск, Новгород-Северский. У нас не было времени уноситься мечтами в ту пору, когда мы брали их в своем стремительном прорыве вперед.
20 июля. Была то ли суббота, то ли воскресенье. Мы стояли в небольшом фруктовом саду на небольшом, вздымающемся вверх склоне. В определенной степени против своей воли мы, исполняя приказ, рыли защитные окопы для наших танков. Для медицинского персонала это было особенно трудно, поскольку нам приходилось копать землянки и для раненых. Мы находились в северо-западном углу; командный пункт командира располагался в южной части.
22 июля. Мы были бесцеремонно разбужены воздушным налетом русских. Бомбардировщики сбрасывали свой смертоносный груз прямо на позиции нашего батальона. Затем последовал монструозный шквал артиллерийского огня, словно из фильма про войну. Завершили эпическое действо русские «катюши». Мой медицинский персонал лежал вместе со мной под танками; только Хутсченройтер оставался за рацией. Мы от него ничего не слышали.
Между залпами прибежал танкист и бросился к нам в укрытие:
– Командир получил прямое попадание… он тяжело ранен… или убит!
Я вместе с Лютером поспешил через фруктовый сад, буквально перепрыгивая от одной воронки к другой. Залп огня обрушился на нас. Мы оказались погребены под комьями земли и затем удивились, что ничего серьезного с нами не произошло.
