Грохот гусениц поблизости с внезапным скрипом прекратился. Мы смогли легко опознать на краю улицы Т-34, который угрожающе выставил свое орудие и высматривал цели. В таком виде танк не представлял для нас особой угрозы. Мы попытались, но не смогли разглядеть русскую пехоту. Попробуем! Мы подбирались к стальному гиганту. 50 метров… 40… 30. Где-то там была воронка от разрыва снаряда. Бронированный противник бледно выделялся на фоне ночного неба. Огненный хвост при выстреле нашего «панцерфауста»[148] резко разорвал ночную темноту. Две секунды, на протяжении которых дыхание остановилось и сердце перестало биться. Затем яркая вспышка и сильный грохот. Прямое попадание! Несколько криков. Распахнулся люк. Ошеломленные фигуры вылезли из люков и, прихрамывая, исчезли в ночи. Танк загорелся, затем грохнуло несколько взрывов. Наше маленькое приветствие произвело сильное впечатление на танкистов. Ночная атака внезапно оборвалась. Слово дали артиллерии и минометам. Потом неожиданно наступила тишина. А мы уже давно добрались до наших траншей.
После рассвета выяснилась причина непривычной тишины во второй половине ночи. Пехотинцы, уставшие и обессиленные, оставили деревню перед холмом и при отступлении обошли нас кругом. Это было не очень хорошо, но кто мог ее обвинить?
Что нам было делать? Если бы мы ушли с небольшого плацдарма, то наш первый взвод и баварская пехотная часть рядом с ним были бы отрезаны от основной массы войск. Занимать брошенные позиции на холме перед деревней нашим одетым в черную форму бойцам, которые имели мало опыта в позиционной войне или в ближнем бою, было крайне рискованно. Но за последние несколько недель мы повидали слишком многое. Колонны беженцев – плачущие мужчины и дрожащие от страха женщины и дети, – гонимые наступающими русскими танками и которые могли быть безжалостно расстреляны, не дойдя до побережья и спасительных кораблей. Могли ли мы разочаровать этих беспомощных людей, которые рассчитывали на нашу помощь? Только эта мысль облегчала нам принятие решения.
Мы поодиночке двинулись вперед под артиллерийским огнем русских. Мы уже понесли потери – два человека погибли. Затем заняли оставленные позиции на холме. Нам удалось удержать эти передовые позиции, правда недолго – всего на несколько часов, потому что русские значительно превосходили нас в силах. Когда мы наконец удостоверились, что справа и слева от нас уже больше нет немецких солдат, около полудня начали медленно выходить из боя и собираться на окраине деревни. Нас беспокоил наш первый взвод, так как с утра у нас с ним не было связи.
Лишь чуть позже мы выяснили, что первый взвод был окружен русскими и, несмотря на свое мужество и проведенные нами контратаки, был почти полностью уничтожен. Только горстке солдат удалось выбраться оттуда.
Мы сами постепенно втягивались в «ведьмин котел» Данцига, который русские атаковали с трех сторон. Все, кто был еще жив и не сдался русским без боя, лежал за баррикадами, остатками стен, грудами щебня и даже развороченными взрывами надгробиями. Мы слышали крики деморализованных и уставших людей из подвалов и дотов. Они не угрожали, нет, это были голоса отчаявшихся.
– Бросайте оружие! – просили они, буквально умоляли. Там были также и солдаты, думавшие, что спасутся, надев гражданскую одежду поверх формы. Даже некоторые наши товарищи не прошли испытание на прочность. Бесследно исчез мотоциклист-вестовой. Один солдат умоляюще спросил у меня, можно ли ему пробиться в тыл, так как дома у него жена и ребенок. Я не мог ответить на его просьбу отказом. Я написал ему приказ об операции нашей роты, так как палачи[149] могли схватить его, если бы при нем не было официального приказа с боевой задачей. Давайте будем честными. Не боролся ли каждый из нас с вопросом: «Продолжать сражаться или сдаться? Что делать сейчас?»
Прислушаться к голосам упавших духом в подвалах или, сопротивляясь, помочь десяткам тысяч на побережье?
Но нам не стыдно ни за один наш боевой день перед нашими погибшими товарищами! Для нас борьба за Данциг продолжалась, даже если бы мы остались совсем одни.
