Мы расположились в центральной части судна на нижней палубе. Солдаты, женщины и дети сидели, стояли, лежали; людьми были заняты все проходы, каюты и грузовые отсеки. Все было забито людьми так, что и не пошевельнешься. Было страшно душно, воздуха не хватало. Я то и дело поднимался на верхнюю палубу вдохнуть хотя бы чуточку свежего воздуха. Вероятно, это и спасло мне жизнь.
Ночью выдалась ясная погода, небо усыпали крупные звезды. Но было жутко холодно. Незадолго до полуночи – я только что снова вернулся на верхнюю палубу – прозвучало подряд два глухих взрыва. Корабль здорово качнуло; к черному небу взметнулись два огромных фонтана воды, ими обдало и палубу. Тут же погас свет в каютах и на палубе. На судне началась страшная паника. Все, кто находился внутри, инстинктивно пытались выскочить наружу, в проходах образовалась давка. На трапах, ведущих на верхнюю палубу, разыгрывались трагические сцены. Шла борьба за выживание. Никто толком не понимал, что творилось там внизу. Одним словом, ужас, да и только. В огромные пробоины от торпед хлынула вода. Корабль по центру разломился надвое и быстро ушел под воду. Вода грохотала так, что оглохнуть было можно.
Сообразив, что на судне уже не удержаться, я перескочил через перила и бросился прямо в ледяную воду Балтийского моря. Меня подхватила огромная волна. Неожиданно я прямо перед собой увидел спасательную шлюпку, видимо оторвавшуюся от борта тонущего «Гойи», и сумел ухватиться за борт. В шлюпке со мной оказалось еще несколько человек. Целых два часа мы отчаянно пытались удержаться на волнах и к тому времени, когда подошел какой-то корабль и взял нас на борт, были на исходе сил.
По моим подсчетам, спаслись всего 172 человека. Свыше 6 тысяч пошли на дно вместе с «Гойей», на котором они надеялись добраться до безопасного места.
На следующий день всех выживших после этой страшной торпедной атаки и спасшихся на военных кораблях посадили на «Кронфельс», транспортное судно, доставившее нас в Копенгаген. Из 200 человек «группы Кюсперта» уцелело лишь 7.
«Я написал тебе с тысячу писем со всех концов света…
И откуда только они ни приходили – из танков, ям в земле, палаток…»
Иногда это были и не письма даже, а пара слов, кое-как нацарапанных на открытках, а то и просто первых попавшихся бумажках.
Когда вокруг все спали, я вовсю строчил письма домой.
Я готов был воспользоваться каждой спокойной минутой, чтобы черкнуть пару строк.
В которых благодарил Вас всех за то, что не забываете меня.
А вы, их прочтя, предайте огню и забудьте о моей писанине».
Написано в домике лесника у Вислинской косы 25 апреля 1945 года.
В конце апреля (25 апреля. –
Подразделения бронетранспортеров прибыли вовремя и сумели предотвратить десантную операцию противника, пытавшегося высадиться на побережье, мощным огнем автоматических пушек и пулеметов.
На отмели, всего в нескольких сотнях метров от нас, разгорелись ожесточенные бои. Мы оборонялись, мы вынуждены были отходить, потом снова занимали оборону. С фронта нас атаковали вражеские танки, с моря – катера. Взрывы, пули, осколки… Нам все же удалось пробиться по 40-километровому узенькому коридору под этим жутким свинцовым дождем. И мы перевели дух лишь в нескольких километрах от Кальберга (ныне Крыница-Морска на косе Межея-Висляна) – русские внезапно прекратили атаковать нас[163].
