Русская зима обрушилась на нас неожиданно, как настоящая катастрофа, которой не ждешь. Низкие температуры оказались настоящим сюрпризом, великим открытием для нас, привыкших к более мягким погодным условиям. Наши танки от лютых морозов превращались в неподвижных стальных чудовищ, застывших на месте на пути к Москве. Моторное масло густело и замерзало, аккумуляторы в машинах превращались за ночь в глыбы льда.
Василь научил нас сливать теплое машинное масло из танков, и по его совету мы стали снимать аккумуляторы и на ночь заносили их в теплое помещение. Узнали мы от него и другие премудрости в обращении с техникой. К этому времени мы уже привыкли к «ароматам» теплых русских хат, а также к блохам, вшам и клопам. Самым главным было для нас тогда вот что: мы находились в тепле.
Сугробы порой достигали 2 метров в высоту. Война тоже затихла вместе с трескучими морозами. Для Василя настало время блеснуть своими новыми талантами. Он где-то раздобыл сани, на которые насыпал сена, чтобы мы не слишком мерзли, затем разжился лошадьми. Было сущим удовольствием ходить с ним зимой на охоту. Мы прокладывали телефонный кабель не передвигаясь пешком, а восседая на санях, это было не в пример удобнее. Таким же образом мы ликвидировали разрывы в телефонной линии и проводили разведку.
Прирожденные умения Василя и его инстинктивная способность угадывать верное направление оказались очень полезными для нас. Вскоре он обрел официальный статус «хиви», или «добровольный помощник» немецкой армии. Василь настолько хорошо научился говорить по-немецки, что мы могли использовать его в качестве переводчика.
Затем началось зимнее наступление Красной армии. Мы снова лишились связи с тылом. Деревня в центре нашего участка фронта называлась Хотьково, и я никогда не забуду это название. Была жутко холодная зимняя ночь.
Небо было звездное, под ногами хрустел снег. Русские атаковали нас одновременно с трех сторон. Телефонная линия, столь нужная в такой момент, была разорвана. Нам пришлось выходить в лютый мороз, в ночь и под артиллерийским огнем искать место обрыва телефонного провода. Неожиданно мы оказались между наступающими русскими войсками. Какой-то неожиданный удар свалил меня на землю. Я не смог подняться на ноги и ощутил жар, жжение и боль в правом бедре.
Когда я нащупал рукой это место, то обнаружил, что мои пальцы все в крови, которая прямо на моих глазах превращалась в лед. Моих товарищей нигде не было видно. Я попытался ползти параллельно телефонному проводу. Мне удалось преодолеть небольшое расстояние, но силы вскоре покинули меня. Ноги постепенно теряли чувствительность. Только бы не потерять сознание – это была моя единственная мысль в те минуты, – иначе мне конец. Стоит ненадолго заснуть, и на морозе меня ждет верная смерть. В таких условиях никому не удавалось выжить, это я точно знал.
Потом я увидел какую-то тень – кто-то шел, так же, как и я, выбрав в качестве ориентира нашу линию связи. Вскоре незнакомая фигура приблизилась ко мне. Я уже снова был готов потерять сознание, когда Василь узнал меня и обработал мою рану, остановив кровотечение. В близком к бредовому состоянии я чувствовал, что он взял меня за поясной ремень и оттащил по протоптанной тропинке в безопасное место за высоким сугробом.
Там он укутал меня в мою шинель, взял на свои сильные руки и понес под огнем вражеских пулеметов и артиллерии в сторону нашего коммутатора. Он энергично натер мои утратившие чувствительность конечности снегом и вскоре сумел восстановить кровообращение, тем самым спас от обморожения. Затем опытными руками перевязал мою рану. К счастью, у меня было сквозное ранение, и пуля не задела кость. Рана затянется скоро, даже без дополнительной врачебной помощи. Василь провел день и ночь возле меня.
За его верную дружбу и доблестную службу я подарил ему амулет, который всегда носил на шее. Его вручила мне моя мать, когда я отправлялся на войну.
Ужасная зима неизбежно подошла к концу. Василь водил грузовик нашей полевой кухни целых три года. На нем он форсировал Оку и Днепр, Березину и Буг, на нем колесил по дорогам Курляндии. Фортуна надолго утратила благосклонность к немецким войскам, нас все чаще постигали неудачи. Мы все больше и больше отдалялись от родного дома Василя. Он был добровольцем вермахта и носил, как и мы, серую полевую шинель[159].
Я никогда не слышал, чтобы Василь на что-то жаловался или просто ворчал. Наша рота стала его миром, его семьей.
В 1944 году он получил разрешение съездить в отпуск в Германию, где вместе с одним из своих боевых товарищей провел четыре недели. Вернувшись, Василь сделался более задумчивым и серьезным, чем обычно. Для него стало открытием, что дома нас тоже ждут матери, которые тревожатся за своих сыновей. Его мать находилась далеко, и добраться до нее было невозможно. Он стал более разговорчивым, чаще рассказывал мне о доме. Я понял, что его мучает ностальгия.
