Неподалеку от этого некогда благословенного города находится деревня Грязовец. В Средние века благочестивые русские монахи основали здесь монастырь (в 1497 г.). Поскольку выяснилось, что воды открытого здесь (в 1765 г. –
Сегодня здесь можно увидеть лишь достойные сожаления развалины некогда гордого Корнилиево-Комельского монастыря и лечебницы с целебными источниками. После революции 1917 года его собор взорвали. Обломки его стен местные крестьяне растащили по кирпичику для того, чтобы сложить из них русские печи в избах. Все, что осталось, в годы войны было превращено в лагерь для военнопленных[171].
В нем влачили жалкое существование пленные немецкие солдаты, попавшие сюда начиная с дней Сталинграда. Многие из тех, кто умер в плену, были без всяких фанфар или торжественных церемоний похоронены на лагерном кладбище. Но в 1945 году война закончилась. Майским утром охрана собрала нас возле колючей проволоки. «Война капут! Скоро домой!»
В лагерь стало прибывать все больше и больше пленных. Никаких признаков скорого возвращения домой не было видно. Однако в те дни много говорили о работе, выполнении производственных планов и репарациях. Пролетело короткое лето, сменившееся вскоре зимой. В этой стране зима означает холод, голод и нужду для тех, кто не имеет привилегированного положения и не удостоен специального снабжения продуктами.
Этот типичный для России скудный образ жизни особенно присущ самым обездоленным существам в этой стране – военнопленным-заключенным. Вместо похлебки из овса, которую нам каждый день давали летом, теперь мы стали получать жиденькую бурду из капусты и моркови. Иногда в ней попадались мерзлые картофелины, изрядно подгнившие и чуть сладковатые.
Порции были микроскопические[172]. Лютый холод и ледяной северный ветер пронизывал нас до костей, проникая под тонкие шинели и в дыры стареньких валенок. Сбившись в кучу и прижавшись плотнее друг к другу, чтобы хотя бы как-то согреться, мы проводили почти все время в темных и сырых бараках, которые покидали лишь для того, чтобы справить нужду. Однако зима имела и свои положительные стороны.
Короткие зимние дни и сутками не стихавшие снежные бури делали невозможной работу вне бараков, и мы получали время как следует отоспаться и заняться личными делами. Но когда наступало короткое северное лето с белыми ночами, когда световой день продолжается целые сутки, нас постоянно выгоняли на работы.
Темные бараки освещались лишь несколькими, сделанными вручную примитивными лампами-коптилками. Вскоре заключенные стали ждать приближения Рождества. Начались всеобщие приготовления к этому светлому празднику. Мы принесли из леса несколько маленьких елочек. Они были разного качества – одни хорошие, пушистые, другие – жалкие и тощие. Хотя это было строго запрещено, повара припасли кое-какую еду, чтобы приготовить более-менее приличный праздничный ужин.
Готовилась программа с рождественскими религиозными песнопениями. Чертежник из числа пленных с любовью написал красивым почерком на листе бумаги торжественную программу мероприятий. Вполне возможно, что комендант нашего лагеря сам был неравнодушен к празднику Рождества и сквозь пальцы смотрел на наши приготовления, потому что в других лагерях согласно коммунистической идеологии он находился под строгим запретом.
Однако в лагерном госпитале, находившемся полностью под властью лагерной администрации, подготовка к Рождеству была затруднена рядом обстоятельств. Хотя немецкая администрация – некое подобие органа самоуправления – смогла получить разрешение у коменданта лагеря отпраздновать Рождество также и в лазарете, врачебный персонал не поддержал нашу идею.
Все зависело от русской докторши, которая была против так называемых «религиозных пережитков», будучи воспитанной в духе новой коммунистической идеологии Советской России. Людей она считала исключительно объектами, пригодными лишь для выполнения производственных планов, и поэтому ее отношение к заключенным было презрительным и бесчеловечным.
Она выписала из лазарета нескольких больных лишь на том основании, что у этих несчастных не было высокой температуры, при которой больные соблюдали постельный режим и получали освобождение от работы. В России существовали стандарты, определявшие уровень заболевания согласно температуре тела больного. Врачебные обязанности вышеупомянутой докторши ограничивались исключительно показухой, желанием угодить начальству.
В результате настроение у тех, кто оставался в лазарете, упало и было далеко не праздничным, когда наступил сочельник. Наши дорогие товарищи снабдили нас маленькой елочкой, украшенной бумажными звездами и полосками, которые мы раскрасили йодом. В печке пылал огонь, напоминая нам о доме и о тех, кто ждет нас в нем.
