Мы несли караул, доставляли почту, несли караул, кололи дрова, снова несли караул. Я никогда не мог понять, чем занимались старшие по званию. Неся караул, мы обматывали обувь соломой и надевали бесформенные овчинные тулупы. В таком виде мы становились практически не способны двигаться и вследствие этого несли службу в карауле, лишь иногда сходя с места. Это была странная картина: в тихой зимней деревне толстые маленькие мужчины, стоящие как столбы с автоматами… несгибаемые, словно щипцы для колки орехов, один за другим, на разных уровнях узкого прохода. Охранение, разумеется, выставлялось и ночью, но только вверху на краю дефиле, так чтобы заметить приближение партизан, которые, кстати, так никогда и не пришли. В то время они всячески старались избегать мест, где можно было услышать лай автоматов и вой снарядов артиллерии. Эти ночные караулы под дремотным лунным светом и в блеске снега навсегда врезались в мою память. В Германии ничего сравнимого с зимней русской ночью нет. Однажды я даже видел волка. Я не описываю то время, когда меня послали в пехотный батальон на линию фронта, чтобы набраться «опыта». В любом случае я понял, что пехотинцам в окопах гораздо некомфортнее, чем нам, танкистам, в наших милых избах. Крыс порой невозможно было отпугнуть даже выстрелом из пистолета.
Наконец наступил день, когда удерживавшийся венграми фронт на Дону рухнул и все войска, начиная от Воронежа, начали отход к Курску[75]. Нас подняли по тревоге, в результате танки впервые вывели из их «мышиных нор». Ничто так не вредит танку, как многомесячное стояние без возможности хотя бы прогреть мотор. Другими словами, потребовались часы, чтобы вывести из тоннелей стальные чудовища и запустить их. Первый танк был уже снаружи, когда третий загорелся. Виной была свеча, капля топлива и море идиотизма, порой присущего солдатам, даже если они – старшие унтер-офицеры. Сначала прозвучал взрыв, не причинивший вреда тоннелю, но стоивший жизни нескольким солдатам. Наконец унтер-офицеру, несмотря на жар, дым и страх, удалось вывести танк.
Поскольку я в то время был болен, а мой указательный палец плотно забинтован, меня отправили в обоз. На дороге в гололед прицеп врезался в приближающееся транспортное средство и скатился в кювет. В результате ошибки, произошедшей ночью на одинокой дороге, пострадали несколько солдат.
Затем нас погрузили в эшелон, отправляющийся в Орел. Капитан Эссер командовал своей ротой. Я все еще вижу, что этот удивительно элегантный офицер стоит перед нашим строем, и слышу, как он с исключительным спокойствием говорит:
– Во время движения по железной дороге моторы не глушить, поскольку разгрузка, возможно, будет производиться по пандусам.
Для других это, вероятнее всего, ничего не значило, но для меня стало сигналом начала боевых действий.
Хотя мы не открывали огонь с железнодорожных платформ, нас с исключительно высокой скоростью доставили в город Щигры к востоку от Курска на помощь оборонявшимся там войскам. Небольшие боевые группы, все еще достаточно сильные, но абсолютно измученные, с боями отступали на запад. Многие из них уже испытали на себе, что такое прорыв армады русских танков.
Меня с моим забинтованным пальцем назначили вестовым на командный пункт дивизии. Я сидел в здании русской школы среди «посланников» из других рот и батальонов. Было уже темно, когда дверь широко распахнулась и в затхлую комнатенку заглянуло покрытое сажей лицо. Я пережил ужасный шок, поскольку лицо было измазано, словно у персонажа из детских книжек, но принадлежало оно элегантному капитану Эссеру:
– Ты знаешь K.? – И прежде чем я успел ответить, он продолжил: – Он мертв.
Ефрейтор К. – единственный сын богатых родителей, обожаемый и избалованный, – и, несмотря на юность, красноречивый и умудренный опытом молодой человек родом с берегов Рейна, живший в Мюнхене, – неужели он погиб в 18 лет? Говорили, его застрелил русский снайпер, когда он ехал на своем мотоцикле. К. был единственным погибшим в Щиграх на нашей памяти. В этой практически безнадежной ситуации нас спасла одна из тех захваченных увечных тридцатьчетверок. Под ее огнем ветераны смогли вынести тело.
Мы положили окоченевшее тело мертвого товарища на низкий прицеп. Поскольку больше сесть было негде, мы уселись на него и в снежный буран двинулись в Курск, пробираясь между транспортными средствами всех видов. Когда у одного из солдат побелели уши, другой без суеты снял перчатки и растирал уши товарища до тех пор, пока те снова не согрелись. Когда он попытался снова надеть перчатки, побелели его пальцы. Неудивительно… У нас не было зимней верхней одежды, не было валенок, лишь тонкие шинели германского образца и сапоги с шипами на подошвах. Снежный буран не щадил нас, несчастных, сидевших на открытом прицепе[76].
