Так проходят две недели, и вот я могу влиться в лагерную “Филипс-команду”. При этом я сохраняю за собой работу манекенщицы, и, если объявляется шоу, меня отпускают демонстрировать платья. Часть лагерной территории отведена под фабрику, на которой изготавливаются радиоприемники для вермахта. Это непыльная работа, от меня требуется лишь припаивать проволочки к металлической пластине. Однако при этом нельзя ошибиться ни на миллиметр, поэтому для этой тонкой работы отбирают исключительно женщин. Вооружившись горячими паяльниками, мы целыми днями сидим за длинными столами под ярчайшим светом электрических ламп. Здесь нам выдают дополнительное питание. Его мы называем “филипсовым варевом”. Поглощая его, я кручу в голове забавную мысль: бывают же совпадения — моя мать в девичестве носила фамилию Филипс, в “Филипс-команде” я работаю, находясь в концлагере, и здесь же мне не дает умереть с голоду “филипсово варево”. Впрочем, я бы предпочла, чтобы мои отношения с “Филипсом” сложились как-то иначе.
Работа и дополнительное питание идут мне на пользу. За работой я часто пою, иной раз по несколько часов кряду.
Не только свинговые песенки, но даже арии из опер. Время от времени ко мне подходит начальник нашего подразделения и делает мне замечания. После рабочей смены с нами пытаются пообщаться лагерные мужчины, и некоторые женщины ведут себя чрезвычайно вольно с каждым, кто пытается с нами познакомиться. Такое впечатление, что у этих женщин нет больше ни прошлого, ни будущего, они живут только сегодняшним днем и никакой брезгливости в них не осталось. Со мною пытается заигрывать один эсэсовец, но он мне не нравится, и я отвечаю ему отказом. Еще нужно держать ухо востро с ревнивыми надзирательницами. Они сами спят со всеми подряд эсэсовцами, но наших отношений с мужчинами они не одобряют.
Однажды на меня налетает надзирательница — из тех, кто никогда не ходил на мои уроки танцев. Она сыплет проклятиями и орет, чтобы я отвалила от ее кавалера-эсэсовца. От собственного крика она распаляется и кидается на меня с кулаками. Я остаюсь спокойной, увертываюсь от ее ударов, но когда она вцепляется мне в волосы и принимается пинать ногами, я отшвыриваю ее от себя, и она с глухим стуком падает на пол. Кое-как поднимается на ноги и с воплем убегает прочь. Спустя несколько мгновений в барак врываются два охранника, хватают меня и бросают в карцер. В третий раз я попадаю за решетку, но на сей раз ненадолго: уже через пару дней меня выпускают.
Лагерь полнится все более тревожными слухами, атмосфера накаляется. Говорят, что даже работающих заключенных будут отправлять на восток. Я не знаю, что с нами будет. Похоже, надо как-то выбираться отсюда. Слухи накатывают один на другой: то мы здесь остаемся, то не остаемся. Складывается впечатление, что даже лагерное начальство не слишком хорошо представляет, что должно произойти с нами и с нашей “Филипс-командой”. На нас снова обрушивается
Раз мой дневник вырвался на свободу, то, может, смогу вырваться на свободу и я, приходит мне в голову. Я прошу шофера спрятать меня в кузове грузовика под продукцией нашего швейного ателье, которую он еженедельно вывозит в Амстердам. Нам все удается — и моя душа наполняется волшебным чувством свободы, когда, выехав за ворота лагеря, автомобиль начинает набирать скорость. Мы несемся с ветерком, но… возле Утрехта нас поджидает неприятный сюрприз. Дорогу нам преграждают четыре эсэсовца на мотоциклах. Мой побег обнаружен и отслежен. Меня возвращают назад в лагерь. Шофера тоже задерживают, но вскоре отпускают, потому что я говорю, что спряталась под одеждой в его автомобиле без его ведома.
Неделей позже, в мой день рождения, 10 сентября 1943 года, с группой из трехсот молодых мужчин и девушек меня отправляют в Польшу.
Сперва нас доставляют в Вестерборк. В тот вечер мы едем на поезде через мой родной Ден-Бос и через Неймейген — город, где я появилась на свет. Свидание с моими любимыми городами в мой день рождения наполняет меня грустью. Как часто мне было недосуг праздновать там свой день рождения с друзьями и со своей семьей! Теперь, когда я в одиночестве смотрю из темного вагонного окна на проплывающие мимо города своего детства, все мне представляется иначе…
