После телеграммы от супругов Колье голландские власти оставляют меня в покое.
А затем я получаю хорошие новости от шведского Красного Креста. Мой брат жив и здоров, и в 1944 году, когда был освобожден юг Нидерландов, обручился со своей подругой Элизабет. И в том же году на ней женился. Я счастлива узнать все это и никак не могу понять, почему до сих пор ничего не знает голландское посольство. Вскоре после освобождения в 1944-м Джон вновь зарегистрировался в муниципалитете и, насколько я поняла позже, стал аккуратно платить налоги. Неужели сотрудники голландского посольства были столь заняты своими важными приемами и обедами?
Моя работа нянечкой начинает мне надоедать. Отец семейства поглядывает на меня с живым интересом, что нервирует его женушку. Я замечаю, что в семье растет напряжение, и не вижу больше смысла участвовать в мелодраме. Как только я начинаю уверенно чувствовать себя в шведском, я беру расчет и устраиваюсь секретаршей на одно из шведских предприятий.
Я регулярно бываю в городе, коллеги часто приглашают меня развлечься вместе с ними. Они чудесно ко мне относятся, и я тоже нахожу с ними общий язык. В центре города есть танцпол, по воскресеньям здесь полно народу. Красиво выложенный паркет, модная музыка и два бара напоминают мне Собрание из моей юности. Каждое воскресенье я прихожу сюда потанцевать, здесь я встречаю новых друзей, здесь я встречаю своего нового мужа. Он — симпатичный парень, инженер-кораблестроитель, живет в Мальме, а по воскресеньям навещает в Гетеборге родителей. Его зовут Элон, Элон Нордстрем. Мы обручаемся в том же, 1945 году. Я ухожу с работы и переезжаю к нему в Мальме. Вскоре мы вступаем в брак. Так начинается моя новая жизнь в Швеции.
Меня не оставляет желание побольше узнать о прошлом семьи. Отец молчит, он в своей позиции тверд как кремень. Несмотря на все мое любопытство, я не давлю на него и даже начинаю думать: он сделал правильно, что не позволил своим детям расти, неся на своих плечах тяжкое бремя войны. Нам он рассказывал только о своем детстве в Клеве и Неймейгене. Как выглядели раньше его родители, тетушка Роза и он сам, в каком они жили доме, я не имею ни малейшего представления. От прошлого нашей семьи не осталось никаких фотографий. Все утрачены, говорит отец.
Остается лишь искать тетушку Розу. Однако я не могу позволить себе просто позвонить ей. Ведь мой отец разорвал с Розой все связи. Опасаюсь, что и она тоже откажется раскрывать тайны столь долго замалчиваемого прошлого.
Но однажды я оказываюсь по служебным делам в финской столице и, неожиданно для себя, решаю поменять обратный билет с пятницы на вечер воскресенья, чтобы выехать домой из Стокгольма. В тот же вечер я отправляюсь морем в Стокгольм, где живет моя тетушка.
Рано утром мы приближаемся к красивейшему шведскому побережью. Корабль медленно скользит мимо многочисленных необитаемых островков, ловко лавируя между ними. Пять часов утра, я один стою на палубе. Море вокруг меня залито мягким и одновременно ярким светом, а солнце только начинает подниматься над пурпурным востоком в безоблачное голубое небо. На глади воды ни единой морщинки, и корабельные моторы потихоньку бормочут за моей спиной. Я иду на нос корабля, свешиваюсь вниз и смотрю, как водное полотно с легкими всплесками разрезается надвое. Корабль плывет быстро. Я долго остаюсь на палубе один, и мне кажется, что я один на всем белом свете. Однако, по мере того как мы приближаемся к Стокгольму, палуба заполняется народом. Швартуемся мы без приключений, в шесть утра я схожу на берег.
В шесть утра еще слишком рано звонить тетушке Розе. Я немного жду, пью кофе и звоню ей двумя часами позже. Она, сняв трубку, называет свое имя и, услышав голландскую речь, тут же переходит на родной язык. Я говорю ей, что нахожусь в стокгольмском порту, что очень хотел бы заехать к ней, чтобы порасспрашивать о прошлом. Она отказывается и без обиняков сообщает, что у нее нет желания приглашать меня в гости. Но я не тушуюсь и поясняю ей, что я приехал не от имени и не по поручению своего отца, а исключительно по собственной инициативе, отец даже не знает, что я в Стокгольме. Однако тетушка Роза непреклонна.
— Вот и оставайся со всеми своими благими намерениями торчать в стокгольмском порту в эту чертову рань!
Но когда я выпаливаю ей, что знаю про наше еврейское происхождение, она соглашается говорить со мной о прошлом и пытается за десять минут рассказать мне всю историю семьи. Ее как будто прорвало. Она тараторит без умолку.
Говорит страшно быстро. Я запоминаю очень мало из того, о чем она рассказывает. Да и сам ее тон, и вывод, который она делает напоследок, отнюдь не радуют. Теперь, считает она, я все знаю, она мне все сообщила, и, стало быть, ей тем более незачем приглашать меня к себе в гости. Выкладываю на стол свою последнюю карту: я здесь до вечера воскресенья и отсюда улетаю в Амстердам. А сейчас пойду искать отель и осматривать город.
В завершение своей тирады добавляю:
