- У тебя что же, есть трут суше моего? — усмехнулся Ги.
- У меня есть вот это, - Низам показал небольшую трубку. На вид деревянную.
- На дудочке что ли мне будешь играть, пока я буду лязгать кресалом? — хохотнул Ги. Некоторые наёмники, расслышав это, тоже заржали.
- Ты зажги, хоть немного. А я трубкой сделаю ветер, который этот огонь раздует.
- Ну, давай попробуем, - пожал Ги плечами. — Усевшись над разложенным сухим мхом, трутовой тряпочкой и тонкими завитками берёзовой коры, он снова принялся лязгать железным кресалом о кремень.
Искры посыпались на трут. Низам, направив на них трубочку, стал дуть изо всех сил. Тлеющие искры и правда, стали разгораться чуть лучше, но скоро они снова гасли, так и не превратившись в языки нормального пламени.
- А, сыганда… Щингейм, - выругался наблюдавший за всем этим Щельга и ушел в свою палатку.
- Что это он заругался? — удивился Низам.
- Дуй давай, не отвлекайся, - прикрикнул Ги. — Жрать же охота, и замёрзли все, как собаки на Вознесение.
- Ну, можно просто копчёного мяса с хлебом поесть, - сказал Жан. — А спать все ляжем тут, в шатре, как можно ближе друг к другу. Вот и согреемся.
- Это мы всегда успеем сделать. Но если бы удалось разжечь огонь… Дуй давай, что ты опять перестал?
- Всё. Не могу больше. В глазах темнеет, - замотал головой Низам.
- Какие-то вы, мунганцы, все хилые. Тогда отдай свою трубочку… вон Хеймо. Пусть он со всей силы подует.
- Хватит подует. Не надо. У меня есть. Вот… - заявил Шельга, ввалившийся в шатёр с чем-то громоздким в руках.
- Что там у него? Большая кедонская труба для дутья?
Шельга засмеялся:
- Да, очень большой. Надо ветер? Я тебе делать ветер! — Он установил на пол свои кузнечные меха и направил их трубкой на то место, где лежал трут. — Анга! Бей свой огонь!
Ги снова принялся исступлённо бить кресалом о кремень. Шельга резко налёг на меха, и весь трут, сорванный мощным потоком воздуха, разлетелся по полу шатра.
- Чтоб тебя разорвало! Ты что творишь? — всплеснул Ги руками и принялся торопливо собирать зажигательный материал. — Дуй тише!
- Ага, ага, - закивал пристыженный кедонец.
Ги снова стал бить кресалом. Шельга легонько надавил на меха. Одна из искр, раздутых потоком искусственного ветра, вспыхнула крохотным язычком пламени. Ги тут же скормил этому язычку тонкий завиток бересты. Потом ещё один, ещё. Потом сунул в едва теплящийся огонёк тонкую сухую веточку, вынутую из-за уха, потом вторую из-за другого. Потом он стал подкладывать в постепенно разгорающийся огонь всё более крупные веточки и кусочки берёзовой коры. Поваливший дым нещадно ел глаза, заполняя пространство под пологом шатра. Огонь разгорался всё сильней.
- Так! Давай эту охапку, - хрипло скомандовал Ги. Он стал аккуратно подкладывать длинные сухие ветки хвороста на огонь так, чтобы с одной стороны они загорались, а другая сторона всё ещё оставалась у него в руке.
Когда все ветки занялись ярким уверенным пламенем, Ги поднял их и понёс вперёд. Хеймо ловко откинул перед ним входной полог шатра. Ги положил вынесенные из шатра ветки на приготовленное для костра место и принялся подкладывать зашипевшему и заметавшемуся под дождевыми каплями огню новый корм. Хеймо, видя, что огню снаружи уже ничто не угрожает, торопливо затоптал остатки пламени в шатре. Там было уже невозможно дышать. Все вылезли наружу, под дождь. Последним, кашляя и протирая слезящиеся глаза, выбрался Хеймо. Полог шатра был приподнят с двух сторон чтобы сквозняк выдул из него весь едкий дым.
Костёр ярко пылал. К огню были пристроены все имевшиеся котлы и котелки. Ночь уже не казалась такой холодной, а на моросящий с неба дождь, стоя рядом с жарким костром, можно было не обращать внимания.
Пар поднимался от нагревшейся одежды Жана. Он уселся у огня на свой раскладной стульчик и протянул поближе к огню отсыревше ноги. Запах готовящейся еды и разливающееся постепенно по телу тепло отгоняли дурные мысли. «Теперь всё точно будет в порядке. Завтра дойдём до Леронта. Куплю там пару палаток бойцам и ещё - большой непромокаемый полог, который бы можно было натягивать прямо над костром, чтобы другой раз пережидать такой дождь с комфортом».
***
Солнце уже покрыло розовым, закатным лаком крыши домов, когда Жан вернулся в свою винокурню. Он честно пытался найти, куда пристроить Улу. Но, то ли он был слишком требователен, то ли Тагор и правда был убогой помойкой для жадных и злых нищебродов… Брать хромую крестьянку в прислугу люди были согласны лишь за еду, и только в такие дома, в которых сам Жан ночевать бы поостерёгся, а городские артели швей и прях, на поверку, оказались, скорее, борделями для бедноты, в которых шлюхи заодно, ещё ткали, пряли и обстирывали клиентов. Да, у Жана не было особых иллюзий насчёт качества жизни тагорцев, однако такого уровня убожества и грязи он не ожидал. А держать Улу в городе, давая ей работу лично, значило, по факту — превратить её в свою содержанку. Сделав так он, пожалуй, потеряет последний шанс помириться с Лин.