- Спаси тебя Трис за твою доброту, господин, - поклонился Лаэр. - Монеты я возьму. И свечки поставлю. Но только в своей, мунганской церкви. Прости меня ради Триса. Уже двести лет прошло, как наш, Иларский патриарх проклял вашего, Меданского патриарха и всех его епископов, а Меданский ответил ему тем же. Если я осквернюсь, во время службы вступив в проклятый собор, и, тем паче, купив у них свечи за деньги, мне потом этот грех месяц придётся отмаливать, а может и год.
«Как же это местное мракобесие утомительно! Я всё время забываю, что и тут у них была какая-то своя Великая Схизма, и, кажется, не одна. Надо потом поподробнее у Лин про всё это выспросить… И где этот чёртов засранец Хельд? Самому-то мне точно надо сейчас в собор. Если меня там не будет, это вызовет пересуды. Будь я белобрысым и бледнокожим, как Хельд, и то бы кто-нибудь спросил — отчего это я не пошел на праздничную службу вместе с королём? А с моей смуглой, чернобровой мордашкой мне и вовсе надо в лепёшку расшибиться, чтобы всем тут доказать, что я правильно, ровно так, как принято среди местной знати, верую в Триса и всех его святых, чтоб им лопнуть вместе со всеми проклинающими друг друга патриархами! Если не докажу - не видать мне Лин, как своих ушей».
С праздничной службы Жан вышел слегка ошалевший. Прежде он ни разу не присутствовал на вечернем молебне в честь Нисхождения. Песнопения женского хора, расположенного где-то на балконе, почти под куполом собора, сами по себе были удивительны. Жан и не представлял, что тут бывает такая сильная по воздействию музыка. В прошлой жизни он был меломаном, предпочитавшим фолк-рок или классику. В этом мире ничего подобного, естественно, не было. Даже самые лучшие музыканты, которых он тут слышал, извлекали из своих инструментов лишь жалкое подобие аутентичной средневековой музыки, которую он раньше слушал на разных реконских и фолк-фестивалях. Он уже давно перестал этому удивляться и надеяться на что-то хорошее. Ведь дома он слушал лучшие из дошедших до современности старинных мелодий, да ещё и исполняемые отличными музыкантами для весьма избалованной публики. А здешняя публика была совершенно всеядна и рада любой внятно сыгранной ноте. И вдруг в соборе Эймса, как гром среди ясного неба, он услышал сложную, многоголосную полифонию почти баховского качества, исполняемую чистыми, ангельскими голосами женского хора!
Конечно, на восприятие повлияла и прекрасная акустика собора, и, в ещё большей степени, благовония. Запах издавали не только сотни пылающих ароматизированных свечей, но и специальные кадильницы, расставленные у стен. Было в их сладковатом дыме что-то, выводящее из обычного состояния сознания. В середине службы ему вдруг показалось, что тело теряет вес, и он начинает медленно подниматься, взлетать прямо туда, под купол, где в витражных стёклах играют последние отблески заката. Лики святых с настенных фресок шевелили губами, улыбались и даже подмигивали ему, а изваяние Триса, на огненном столбе возносящегося в небеса, вдруг посмотрело таким внимательным, испытующим взглядом, словно смотрел лично Трис, измеряя и взвешивая на невидимых весах все его прегрешения и помыслы.
Торжественные молитвы, приуроченные к Нисхождению Триса в этот мир, Жан как-то пропустил мимо ушей. В старомеданском языке, на котором велись церковные службы, ему ещё не все слова были понятны. Но общий посыл возглашаемых на Нисхождение молитв был, кажется, тот же, что и всегда — общение Триса с породившим его, а прежде и весь мир творцом - Элем, исцеления и прочие чудеса, совершаемые Трисом, смерти и чудесные воскрешения Триса, его смирение, человеколюбие, борьба со внутренним Зверем и со Зверем внешним — всё это он уже встречал прежде, и в церковных книгах, и в молитвах, возносимых в храмах этого мира еженедельно, каждое воскрешение. Отличалась только атмосфера, созданная здесь, в соборе при помощи таких, на первый взгляд, простых способов как музыка и одурманивающие благовония. Жан, конечно, не верил ни в какого Триса. Да и в прошлой своей жизни он не был христианином. Хотя и воинствующим атеистом не был. К любой религии относился уважительно, но, в целом, скептически. И уж если здешняя служба так пробрала даже его… Да, приходилось отдать должное местным церковникам. Они оказались настоящими мастерами своего дела. Настенные фрески, скульптурные изображения Триса и святых, и общий декор собора — всё это вызывало неподдельное восхищение, особенно на фоне царящей в окружающем мире дикости и упадка. Похоже, собор Эймса оказался, своего рода островком древней меданской цивилизации периода расцвета. Островком среди бушующего моря дикости и нищеты.