Но я тех мыслей, что нет лучше дома, как поветовый суд. Дубовый ли он или берёзовый, мне нет дела; но в нём, милостивые государи, восемь окошек! восемь окошек в ряд прямо на площадь и на то видное пространство, о котором я уже говорил и которое городничий называет озером! Один только он окрашен цветом гранита: прочие все домы в Миргороде просто выбелены. Крыша на нём вся деревянная, и была бы даже выкрашена красною краскою, если бы приготовленное для того масло канцелярские, приправивши луком, не съели, что было, как нарочно, во время поста, и крыша осталась некрашеною. На площадь выступает крыльцо, на котором часто бегают куры, оттого что на крыльце всегда почти рассыпаны крупы, или что-нибудь съестное, что, впрочем, делается не нарочно, но единственно от неосторожности просителей. Он разделён на две половины: в одной присутствие, в другой арестантская. В той половине, где присутствие, находятся две комнаты чистые, выбеленные: одна передняя для просителей; в другой стол, убранный чернильными пятнами. На нём зерцало. Четыре стула дубовые с высокими спинками; возле стен сундуки, кованные железом, в которых сохранялись кипы поветовой ябеды. На одном из этих сундуков стоял тогда сапог, вычищенный ваксою. Присутствие началось ещё с утра. Судья, довольно полный человек, хотя несколько тоньше Ивана Никифоровича, с доброю миною, в замасленном халате, с трубкою и чашкою чаю, разговаривал с подсудком. У судьи губы находились под самым носом, и оттого нос его мог нюхать верхнюю губу, сколько душе угодно было. Эта губа служила ему вместо табакерки, потому что табак, адресуемый в нос, почти всегда сеялся на неё. Итак, судья разговаривал с подсудком. Босая девка держала в стороне поднос с чашками.
В конце стола секретарь читал решение дела, но таким однообразным и унывным тоном, что сам подсудимый заснул бы, слушая. Судья, без сомнения, это бы сделал прежде всех, если бы не вошёл в занимательный между тем разговор.
– Я нарочно старался узнать, – говорил судья, прихлёбывая чай уже с простывшей чашки, – каким образом это делается, что они поют хорошо. У меня был славный дрозд года два тому назад. Что ж? вдруг испортился совсем. Начал петь бог знает что. Чем далее, хуже, хуже, стал картавить, хрипеть, хоть выбрось. А ведь самый вздор! Это вот отчего делается: под горлышком делается бобон, меньше горошинки. Этот бобончик нужно только проколоть иголкою. Меня научил этому Захар Прокофьевич, и именно, если хотите, я вам расскажу, каким это было образом: приезжаю я к нему…
– Прикажете, Демьян Демьянович, читать другое? – прервал секретарь, уже несколько минут как окончивший чтение.
– А вы уже прочитали? Представьте, как скоро! Я и не услышал ничего! Да где же оно? дайте его сюда, я подпишу. Что там ещё у вас?
– Дело козака Бокитька о краденой корове.
– Хорошо, читайте! Да, так приезжаю я к нему… Я могу даже рассказать вам подробно, как он угостил меня. К водке был подан балык, единственный! Да, не нашего балыка, которым, – при этом судья сделал языком и улыбнулся, причём нос понюхал свою всегдашнюю табакерку, – которым угощает наша бакалейная миргородская лавка. Селёдки я не ел, потому что, как вы сами знаете, у меня от неё делается изжога под ложечкою. Но икры отведал; прекрасная икра! нечего сказать, отличная! Потом выпил я водки персиковой, настоянной на золототысячник. Была и шафранная; но шафранной, как вы сами знаете, я не употребляю. Оно, видите, очень хорошо: наперёд, как говорят, раззадорить аппетит, а потом уже завершить… А! слыхом слыхать, видом видать… – вскричал вдруг судья, увидев входящего Ивана Ивановича.
– Бог в помощь! желаю здравствовать! – произнёс Иван Иванович, поклонившись на все стороны с свойственною ему одному приятностию.
Боже мой, как он умел обворожить всех своим обращением! Тонкости такой я нигде не видывал. Он знал очень хорошо сам своё достоинство и потому на всеобщее почтение смотрел, как на должное. Судья сам подал стул Ивану Ивановичу, нос его потянул с верхней губы весь табак, что всегда было у него знаком большого удовольствия.
– Чем прикажете потчивать вас, Иван Иванович? – спросил он. – Не прикажете ли чашку чаю?
– Нет, весьма благодарю, – отвечал Иван Иванович, поклонился и сел.
– Сделайте милость, одну чашечку! – повторил судья.
– Нет, благодарю. Весьма доволен гостеприимством! – отвечал Иван Иванович, поклонился и сел.
– Одну чашку, – повторил судья.
– Нет, не беспокойтесь, Демьян Демьянович!
При этом Иван Иванович поклонился и сел.
– Чашечку?
– Уж так и быть, разве чашечку! – произнёс Иван Иванович и протянул руку к подносу.
Господи боже! Какая бездна тонкости бывает у человека! Нельзя рассказать, какое приятное впечатление производят такие поступки!
– Не прикажете ли ещё чашечку?
– Покорно благодарствую, – отвечал Иван Иванович, – ставя на поднос опрокинутую чашку и кланяясь.
– Сделайте одолжение, Иван Иванович!
– Не могу. Весьма благодарен. – При этом Иван Иванович поклонился и сел.
– Иван Иванович! сделайте дружбу, одну чашечку!
