По прочтении просьбы судья приблизился к Ивану Ивановичу, взял его за пуговицу и начал говорить ему почти таким образом:
– Что это вы делаете, Иван Иванович? Бога бойтесь! бросьте просьбу, пусть она пропадает! (Сатана приснись ей!) Возьмитесь лучше с Иваном Никифоровичем за руки, да поцелуйтесь, да купите сайтуринского, или никопольского, или хоть просто сделайте пуншику, да позовите меня! Разопьём вместе и позабудем всё!
– Нет, Демьян Демьянович! не такое дело, – сказал Иван Иванович с важностию, которая так всегда шла к нему. – Не такое дело, чтобы можно было решить полюбовною сделкою. Прощайте! прощайте и вы, господа! – продолжал он с тою же важностию, оборотившись ко всем. – Надеюсь, что моя просьба возымеет надлежащее действие. – И ушёл, оставив в изумлении всё присутствие.
Судья сидел, не говоря ни слова. Секретарь нюхал табак, канцелярские опрокинули разбитый черепок бутылки, употребляемый вместо чернильницы, и сам судья в рассеянности разводил пальцем по столу чернильную лужу.
– Что вы скажете на это, Дорофей Трофимович? – сказал судья, после некоторого молчания обратившись к подсудку.
– Ничего не скажу, – отвечал подсудок.
– Экие дела делаются! – продолжал судья.
Не успел он этого сказать, как дверь затрещала и передняя половина Ивана Никифоровича высадиласъ в присутствие; остальная осталась ещё в передней. Появление Ивана Никифоровича, и ещё в суд, так показалось необыкновенным, что судья вскрикнул; секретарь прервал своё чтение. Один канцелярист в фризовом подобии полуфрака взял в губы перо; другой проглотил муху. Даже отправлявший должность фельдъегеря и сторожа инвалид, который до того стоял у дверей, почёсывая в своей грязной рубашке с нашивкою на плече, даже этот инвалид разинул рот и наступил кому-то на ногу.
– Какими судьбами? что и как? Как здоровье ваше, Иван Никифорович?
Но Иван Никифорович был ни жив, ни мёртв, потому что завязнул в дверях и не мог сделать ни шагу вперёд или назад. Напрасно судья кричал в переднюю, чтобы кто-нибудь из находившихся там выпер сзади Ивана Никифоровича в присутственную залу. В передней находилась одна только старуха-просительница, которая, несмотря на все усилия своих костистых рук, ничего не могла сделать. Тогда один из канцелярских с толстыми губами, с широкими плечами, с толстым носом, глазами, глядевшими скоса и пьяна, с разодранными локтями, приблизился к передней половине Ивана Никифоровича, сложил ему обе руки накрест, как ребёнку, и мигнул старому инвалиду, который упёрся своим коленом в брюхо Ивана Никифоровича, и, несмотря на жалобные стоны, вытиснут он был в переднюю. Тогда отодвинули задвижки и отворили вторую половинку дверей. Причём канцелярский и его помощник, инвалид, от дружных усилий дыханием уст своих распространили такой сильный запах, что комната присутствия превратилась было на время в питейный дом.
– Не зашибли ли вас, Иван Никифорович? Я скажу матушке, она пришлёт вам настойки, которою потрите только поясницу и спину, и всё пройдёт.
Но Иван Никифорович повалился на стул и, кроме продолжительных охов, ничего не мог сказать. Наконец слабым, едва слышным от усталости голосом произнёс он:
– Не угодно ли? – и, вынувши из кармана рожок, прибавил: – Возьмите, одолжайтесь!
– Весьма рад, что вас вижу, – отвечал судья. Но всё не могу представить себе, что заставило вас предпринять труд и одолжить нас такою приятною нечаянностию.
– С просьбою… – мог только произнесть Иван Никифорович.
– С просьбою? с какою?
– С позвом… – тут одышка произвела долгую паузу, – Ох!.. C позвом на мошенника… Ивана Иванова Перерепенка.
– Господи! И вы туда! Такие редкие друзья! Позов на такого добродетельного человека!..
– Он сам сатана! – произнёс отрывисто Иван Никифорович.
Судья перекрестился.
– Возьмите просьбу, прочитайте.
– Нечего делать, прочитайте, Тарас Тихонович, – сказал судья, обращаясь к секретарю, с видом неудовольствия, причём нос его невольно понюхал верхнюю губу, что обыкновенно он делал прежде только от большого удовольствия. Талкое самоуправство носа причинило судье ещё более досады. Он вынул платок и смёл с верхней губы весь табак, чтобы наказать дерзость его.
Секретарь, сделавши обыкновенный свой приступ, который он всегда употреблял перед начатием чтения, то есть без помощи носового платка, начал обыкновенным своим голосом таким образом:
