– Отпущу, – произнесла дева красивым высоким голосом, от которого веяло прохладой подземных вод и пещер, – коли отдашь то, чего не знаешь дома…
Ее серые, как лед, глаза приобрели стальной оттенок, Тарх заметил, что там темнеют крохотные зеленые пятнышки, похожие на куски болотной тины. Кулак сжался крепче, потянул сильнее. У Таргитая от боли едва не вылезли глаза из орбит.
– Ладно, – промолвил он, – забирай! На кой ляд оно мне, ежели не знаю, что это. Да и дома-то нет…
– Смотри у меня, – ответствовала русалка, – ты дал слово…
Хватка разжалась, пальцы отпустили бородку. Русалка улыбнулась чарующей улыбкой. В тот же миг Таргитай сиганул в воду, обхватил сильными руками за плечи, полез целоваться. Внезапно он охнул, когда что-то тяжелое и скользкое врезалось в пах, несмотря на сопротивление воды. От боли зазвенело в ушах.
Резкий толчок подбросил его в воздух и вышвырнул на поросший травой берег в лесу. Дудошник рухнул на траву, все еще держась за причинное место и поскуливая, как побитая собака. Его окатило целым ушатом брызг. На лице все еще гримаса боли. Он в великом изумлении посмотрел на русалку.
Зеленовласка, словно дразня, приподнялась над водой, демонстрируя маленькие упругие груди с затвердевшими от холодной воды сосками. Потом со звонким смехом нырнула на глубоководье. Обиженно надув губы, Таргитай смотрел, как человеческая фигура с рыбьим хвостом быстро уплывает прочь. Еще ни одна женщина его прежде не отталкивала. Никогда. Особенно так быстро, сильно и больно.
Вернувшись к дороге, застал Стефея, справляющего малую нужду у подножия дуба. Дуб тот в десять раз толще и в два раза выше каждой березы, что растут вокруг. Огромный, в несколько обхватов, с обломанными, давно, видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он, похожий на старого, сердитого и презрительного урода, стоит между березами. Этот дуб один как будто не хочет подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.
«Весна, и любовь, и счастье! – как будто говорит этот дуб. – И как не надоест вам все один и тот же глупый бессмысленный обман! Все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастья. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинокие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они – из спины, из боков. Как выросли – так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».
«Иди в пень, – сказал Таргитай дубу мысленно. – Олег уже пытался набраться мудрости у древних дубов вроде тебя, да только тут же набежало стадо диких кабанов и принялось рыть под корни, рвать, выкапывать желуди. И эти дубы ничего не могли сделать. В задницу такую мудрость. И тебя с твоим нуденьем – туда же. Еще вот срублю на костер, будешь знать».
На невра вдруг накатила тоска – все еще обидно, что русалка не только отбрила, но и унизила как мужчину. Выбросила на берег, будто соломенное чучело, не дав любви в прохладной воде в этот поистине жаркий день. Он словно поддался настроению проклятого дуба.
В задумчивости и меланхолии, Таргитай направился в лес. Стефею сделал знак, что скоро вернется. Он шел, куда глаза глядят, пока не обнаружил, что забрел довольно далеко. Чтобы прогнать тоску, выудил из кармана дудочку и принялся играть то, что придет в голову. А туда все еще лезут печальные, беспросветные мысли. Эта русалка мало того, что заставила отдать то, что дома не знает, но это хрен с ним, она еще и не дала любви!
Таргитай запел про сумерки мира, про то, как сгущаются тучи, и войско амазонок побивает в жестокой битве отряд мужчин из соседнего леса. Потом, они захватили в плен тех, кто выжил, связали и принялись насиловать по праву победительниц.
Невр вздрогнул, когда на плечо легла маленькая ладошка. Оборвав песню, повернулся, узрел рядом прекрасную лесную нимфу. Стройную, обнаженную, с красивой грудью едва прикрытую веточками с зелеными листьями.
– Ты играл так красиво…но столь печально! – проговорила девушка. – Я не могу видеть грусть в твоих красивых глазах.... Поиграй что-нибудь еще.
Таргитай с готовностью сыграл еще несколько печальных песен. Растроганная девушка позволила себя поцеловать, потом увлекла Таргитая в заросли орешника. Спустя какое-то время он уже шел назад по лесу, на ходу завязывая портки и поправляя волчовку.
Когда вскоре вышел опять на дорогу, где ждал Стефей с конями, то снова увидел тот же дуб. Однако теперь он выглядел иначе.
Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. От корявых пальцев, болячек, старого горя и недоверия не осталось и следа. Сквозь столетнюю жесткую кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что это старик произвел их. На Таргитая вдруг нашло беспричинное чувство радости и обновления. Все лучшие моменты жизни резко вспомнились, ворвались в голову одновременно.
